Вообще, Сара сказала, что они, может быть, еще раз попробуют. Если получится, подготовлюсь как надо. Только знать бы, как надо. И что-то не верится ни фига. Посмотрела по тайм-кодам все интервью и снова задалась вопросом, почему голливудские актеры за пятьдесят шикарные красавцы, а наши будто на вредном производстве сутками пахали. У этого хотя бы понятное оправдание: бухает всю жизнь. И прекращать, судя по всему, не собирается, хотя жена, тоже актриса, от него недавно ушла, а уже взрослые дети его премьеры не посещают и говорить с журналистами про отца не хотят. Исписала заметками пару страниц блокнота. Ливень превратился в спокойный дождь и тихо стучит за окном. Растянулась на диване и включила последний фильм. Он там пенсионер, который решил изменить свою жизнь и отправился в путешествие по стране на поезде, встречая по пути всякие приключения и любовь, конечно.
Проснулась от сообщения Саши. За окнами уже темно, а фильм кончился. Написал, что задерживается на работе и предложил перенести стейк на завтра. Вот тебе и утешительный ужин. Попросил скинуть список ингредиентов. Вообще, Саша может приготовить все что угодно, но, если честно, все это будет так себе. С рибаем помогу ему, пожалуй. Полезла искать сайт с рецептами и попала на открытую страницу с кубом, которая тут же обновилась. Весь куб светится ярким золотым, а в центре сияет огромная цифра 2. О как. Я-то подумала, что речь про дни. Отправила Саше рецепт стейка и соуса, накинула плащ и вышла на прохладный темный бульвар.
В низком небе над Садовым застыли тяжелые, почти черные облака. Слева вечно красный пешеход на светофоре смотрит вслед несущимся автомобилям. Одинокие капли дождя падают в золотые лужи, а рядом белый фургон телевизионщиков уткнулся носом в длинную скамейку. Мужик в кожаной жилетке ставит на штатив большую камеру, а брюнетка в светлом пиджаке торопливо красит губы, зажав подмышкой микрофон. Двое полицейских что-то недовольно объясняют водителю фургона, указывая на обочину дороги. На широком тротуаре три десятка зевак. Длинноволосый парень обнял за плечо девушку в дождевике и делает селфи на фоне яркой золотой стены, что вырастает из тротуара и тянется в небо, игнорируя погоду и время суток. Стену рассекает тонкая белая единица.
– Смирнова! – знакомый урбанист с маленькой камерой встает рядом.
– Привет, Миш! – киваю на стену. – Что думаешь?
– Да торговый центр, по-любому, – убрав с лица кудрявые волосы, Миша окидывает здание взглядом. – Про архитектурные достоинства нужно говорить?
– Да, нет, пожалуй. Слышала, в Лондоне похожее есть.
– Ага, – кивает Миша. – Сеть, наверное. Тут, кстати, реконструкция дома шла. Ему сто семь лет, прикинь. И я, блин, уверен, что ни фига от него… – что-то напоминающее виолончель, только какое-то неправильное, звучит со всех сторон разом. Звук переливается из высокого в низкий, и к нему присоединяются, кажется, духовые. Люди затихли, удивленно оглядываясь, а мелодия становится громче, и по ней будто идет рябь от пианино, только не растворяется, а, наоборот, становится четкой и монотонной. Она набирает обороты и раскачивается туда-сюда все сильнее, а потом вдруг падает, непонятно разваливаясь на рыхлые куски, потому что я мокрыми варежками не поймала, и снова снеговик без головы остался, а я только камешки в темноте отыскала, чтобы глаза ему сделать. Вступают духовые, и мелодия будто становится шире, как щель рядом с номерами квартир на ржавой железке, из которой носилки несут два дядьки и болтают о своем, будто на носилках ерунда какая-нибудь, и дверь у машины не открывается, и носилки в снег с коричневыми пятнами ставят, и маме говорят, что надо еще добавить за то, что по лестнице несли. А потом из-за скрипок, кажется, мелодия светлее становится, и безголовый снеговик золотисто блестит, и весь пустой двор блестит, потому что-то из-за дома трехэтажного огромное непонятное существо выходит с густыми цветами на широких золотых крыльях, десятками разноцветных глаз на доброй голове, и ступает по лужам пушистыми лапами прямо ко мне, пока мама по карманам куртки роется, чтобы сигарету с желтым фильтром прикурить. Стена гаснет. И появляется Мелани.
Позади кто-то визжит. Пятиметровая Мелани в роскошном золотом платье в пол смотрит на нас сверху вниз, стоя на широком тротуаре. На ее ключицах сверкает массивное бриллиантовое ожерелье. Упругая грудь в вырезе платья поднимается в такт дыханию, а волосы тяжелыми локонами опускаются на сияющие плечи. Ее длинные спортивные руки сложены внизу живота.
– Охуеть, – шепчет Миша.
Перед камерой торопливо встает молодой парень в белой рубашке. Второй, в кепке, подключает к камере провода и просит посторониться людей, которых вокруг все больше. Стена нависает над нами слепым черным пятном, а Мелани, окинув нас взглядом, широко улыбается полными красными губами.
