На женской половине царского дома не было непривлекательных женщин. Поварихи, служанки и няньки отбирались статные, гладкие, чтобы на них приятно было взглянуть. А жены царские, даже когда уже были не юны и отяжелели от родов, – кто ни увидит, сразу поймет: «царица!»
А все же Авигея выделялась.
Всех других выбирал царь, и только одна она сама выбрала Давида. Все сама. Мужу-дураку даже объяснять не стала: сама отобрала в кладовых провизию, сама помогала навьючивать и пошла со слугами и мулами, чтобы лично передать провиант. А как увидела его – так повела плечом, так склонила голову, что черные кудри вырвались из-под повязки и рассыпались чуть не до колен. Тут уж сам Давид онемел. А потом попросил ее сразу не уезжать, а прежде счесть мешки и кувшины. Она задержалась да и стала в тот же день его женой. Не наложницей, а по полному ритуалу и с положенными благословениями.
Сына своего от Авигеи Давид любил и жалел. На мальчика не было никакой надежды: разумеется, речь не шла об унаследовании престола – у него были старшие братья. Однако отец понимал: этот ребенок не станет ни военачальником, ни управляющим областью, ни советником у царского престола. Другие сыновья были бойче, сильнее и смелее Далуйи. У него случались припадки, он мало ел, редко играл с детьми на воздухе, был слаб и неловок. Давиду вспоминалось, что он и сам в раннем детстве был таким же хрупким и беззащитным. Царь тревожился об этом малыше и боялся его потерять.
По слову властелина врач навещал Далуйю каждый день. Мальчик страдал судорогами. Снадобья, которые ему давал целитель, помогали. Приступы стали реже и не такими злыми. Врача звали Акил. Его привезли из Египта только несколько лет назад, но он уже прекрасно изучил лекарственные растения Ханаана, и речь у него была правильная и красивая, хотя и с чужим выговором. Царь позволял ему заказывать травы и минералы из других стран, и в караванах с юга всегда был сундучок для Акила-египтянина.
Он приходил утром. Далуйя любил его. Египтянин наклонялся, и царевич обнимал его худые плечи и целовал смуглую щеку. Потом служанка подавала прохладное питье, а Авигея рассказывала, как прошла ночь.
У ребенка были головные боли. Когда они казались терпимыми, мальчик поглаживал амулет, полученный от врача, и повторял заклинание на египетском, которому его научил Акил. Но если боль была сильной, посылали за Акилом, и он приносил из своего дома темную настойку, скупо отмеривал ее каплями, добавлял немножко теплого козьего молока и давал только из своих рук. Акил и Авигея сидели на ложе царевича и смотрели на бледное лицо на подушке, с которого постепенно сходило выражение страдания. Глаза больного медленно закрывались, и он засыпал. Акил не спешил уходить, желая убедиться, что сон крепкий и спокойный. Царица приказывала подать вина и сладостей. Они беседовали.
Обыкновенно Авигея расспрашивала о Египте, и Акил рассказывал о фараоне, о своем отце и о свитках из храма Озириса, в которых написано про болезни и здоровье. Однажды царица сказала:
– Может быть, и ты хочешь что-нибудь спросить? Я знаю, женщины в царском доме болтают о моем первом муже, Навале. Ведь ты не веришь этим глупостям?
– Женщины говорят, что муж твой был скуп и не хотел ничего дать людям Давидовым, отчего царь рассердился и готов был всех поразить своим мечом. А ты была проницательна и щедра и спасла всю семью.
Авигея тихо засмеялась:
– Давид тогда царем не был. Это все Мелхола, – добавила она. – Ей хочется, чтобы Давид после того, как оставил ее, выглядел разбойником, обирающим мирных земледельцев. Небось, и про «мочащихся к стене» говорила?
– Говорила, – ухмыльнулся Акил.
– На самом деле у Давида была армия. Небольшая, но организованная. С отличной выучкой и дисциплиной. Они защищали Галилею от аморреев и филистимлян. А снабжали их местные жители – каждый месяц новая община. В месяце Зив была очередь Кармеля. И мой жирный, боязливый и богатый муж, разумеется, не посмел бы возразить даже писком. Неуважение свое он проявил невольно – только от трусости. Ослов навьючили всем, чем положено, но идти с погонщиками Навал не решился, а позволил мне. Я тогда была хороша лицом и статью. А кого я видела вокруг? Мужа – слюнявого рохлю – и немытых слуг его. Давид был красив и мужественен, как никто другой на всей земле. И на меня он посмотрел так, что у меня вырвалось: «Если хочешь, я останусь с тобой!»
– Ты и сейчас самая красивая женщина царского дома, – посмел перебить Акил.
Авигея кивнула.
