– Оттого Мелхола и выдумывает каждый раз что-нибудь новое. Раньше говорила, что я филистимлянка. – Царица засмеялась. – Ну так вот! Давид послал Иоава, сына своей сестры, передать Навалу, чтобы сегодня не ждал меня и не тревожился. Иоав вернулся через пару часов и сказал, что Навал внезапно умер. Удар! Что же удивительного? Давид в тот же вечер взял меня в жены, и ночь я провела в его шатре. На мне нет греха – вдова может выйти замуж. И на Давиде нет. Я слышала, что он сказал посыльному. Но Господь ведает, отчего умер Навал. И Давид догадался – обнял Иоава и поцеловал. – Авигея вздохнула. – А Бог судит за намерения души. Наказал меня строго – я семь лет была бесплодна, а потом родила Далуйю. Знаешь, каково это бесплодной женщине среди матерей царевичей? Срам похуже, чем если ветер сорвет головную повязку или задерет юбки. – Царица опустила глаза, взяла в свою левую ладонь правую кисть и стала в задумчивости крутить кольцо на безымянном пальце. – И Давид наказан – смотрит на муки ребенка и понимает, что малыш терпит из-за отца… Теперь ступай, врач. – Авигея стянула драгоценность с пальца и протянула ее Акилу. – Возьми это кольцо в благодарность. Господь мерит наши грехи на точных весах – вот прислал тебя из Египта, чтобы утишить страдания невинного. – Она погладила Далуйю по голове.
– Если проснется ночью, – предупредил ее лекарь, – полезно погулять с ним в саду. Пусть подышит прохладным воздухом, полюбуется луной.
Он низко поклонился и вышел из покоев Авигеи. Оглянулся, нет ли кого. Сохрани Озирис! Такие секреты опаснее для здоровья, чем ядовитые грибы.
Характер у повитухи был скверный. Дело свое она знала хорошо, плату брала немалую, а доброго слова от нее сроду не слышала ни служанка, ни царская наложница. Но ребенок ей понравился. Обсушив его тонким полотном, перевязав шнурком пуповину и обрезав ее острым ножом, она поднесла младенца к окну, полюбовалась ладным тельцем и розовым личиком и сказала роженице: «Первенец твой был не жилец – я тебе сразу говорила. А этот крепенький. Славный мальчуган. Не избалуйте только».
Избаловали, конечно. Да и как иначе? Ребенок красивый, кудрявый, смышленый. Никого не боялся, никогда не плакал. Говорить начал очень рано, да так складно. Не только мать и остальные женщины царского дома любили его, но и старшие братья – прыщавые надменные подростки – были рады взять его на руки, подкинуть в воздух и насладиться детским восторженным визгом. Когда малышу исполнилось три года, по обычаю остригли кудри, но и с короткими волосами он был очарователен. И никаких капризов! Если мама-царица говорила, что садиться на боевого отцовского жеребца нельзя, то мальчишке тут же приводили малорослого смирного жеребенка, и конюх с нянькой водили лошадку под уздцы шагом, а то и легкой рысцой, если дитя хотело.
Ему не преграждали дорогу к отцу, даже когда царь принимал важных послов или проводил военный совет. И сам главный Давидов военачальник Иоав, племянник царя, у которого, по общему мнению, вообще не было сердца, поднимал Соломона на руки и целовал розовые щечки. А маленький паршивец – единственный из всех людей – обнимал его за шею, прижимался и чмокал в заросшую буйным волосом скулу.
Учитель младшего царского сына был от него в восторге. В десять лет ребенок мог не задумываясь рассчитать плату для троих работников, каждый из которых спилил и обтесал восемнадцать деревьев. Писал прекрасным почерком без ошибок не только на глиняной дощечке, но и на папирусе чернилами, и помнил почти дословно все заветы Моисеевы. Пока догорал светильник, определявший длительность урока, он успевал, кроме всего заданного, еще и нарисовать птичку, засунувшую изогнутый клювик в чашечку цветка, или даже самого учителя, задремавшего на солнышке. И учитель этот, вместо того чтобы выбранить негодника, только улыбался, растроганный ловкостью маленькой руки.
К двенадцати годам Соломон понял, что мать ненавидит царицу Мелхолу, а другие царские жены завидуют Вирсавии, которой было позволено входить к Давиду в любое время по ее желанию. Подросток с грустью догадался, что стал взрослым и ему открыта подлинная жизнь, в которой горечи и досады куда больше, чем радости и веселья. Он теперь ясно видел недостатки в характерах братьев, а все же был привязан к ним, и беду, случившуюся с Фамарью, переживал очень тяжело. Но настоящее горе свалилось на мальчика, когда погиб Амнон.
Они были близки. Амнон научил его плавать в маленьком водохранилище, вырытом по приказу царя. И именно он повел Соломона к банщице Адине, и та, немолодая, волосатая, с обвисшими грудями и животом, за медную монетку без стыда разделась и показала мальчику, что у женщины между ногами и как именно происходит соитие. А когда он, возбудившись речами и наготой, сумел проникнуть в ее лоно, флегматичная банщица изумилась и восхитилась, вернула монету и сказала, что для нее честь пробудить первое желание великого царевича. Разумеется, он снял с шеи медальон, стоивший в тысячу раз больше монетки, и отдал банщице. Амнон смеялся…
