– Видите, Манечка, – любезно и слегка просительно заговорил Румянцев, – это господин Гликман. Он очень страдает. Часть его недомоганий по моему медицинскому профилю, и с этим я справлюсь. Но большую часть особенно мучительных образуют детские обиды, дурные сны, разочарования в любви, тяжелые предчувствия. Коротко говоря – смятение души. У нас, конечно, есть специалисты по этому профилю, и я ни в коем случае не позволю себе назвать коллег шарлатанами. Но уж коли мы с вами сотрудничаем, Манечка…
– С удовольствием, Витя! Ну конечно… сны, сказки, огорчения и любовь – это мое любимое. Не составит никакого труда.
Она спорхнула со стола и коснулась лба пациента крошечной заостренной палочкой. После чего вернулась на козетку к своей ягодке.
– Только прошу вас, Алешенька, – Манечка ласково посмотрела на пациента, – пусть это останется между нами, ладно? Я не люблю лишних легенд и сплетен.
Она доела алый шар, который для нее был размером с большой апельсин, и утерлась платочком.
– А теперь, мальчики, мне надо лететь. Сегодня ночью в Шварцвальде танцы на лужайке. При полной луне, – она зажмурилась от удовольствия. – Надо готовиться…
Манечка прощально взмахнула обеими ладошками и вылетела в окно.
– Ну вот, – потирая руки, сказал профессор. – Давление мы скорректируем. Я вам выпишу рецепты. Старое воспаление легких попробуем лечить физиотерапией, а простату – что ж – можно оперировать, а можно для начала и лекарствами. Как вы себя чувствуете?
Туман в голове Алексея Гликмана полностью рассеялся, и он почувствовал, что может говорить складно и занятно. Так и рассказал, что голова больше не болит, дрожь в руках улеглась, сердцебиение успокоилось, мурашки в пальцах пропали, мерзкое ощущение, что ему жарко и холодно одновременно, исчезло. Профессор покивал, вручил рецепты и велел поддерживать телефонную связь со своим ассистентом.
Алексей вышел на улицу. Он чувствовал, что молод, здоров и бесстрашен. Может прямо сейчас ехать на репетицию в филармонию или написать дирижеру, что берет двухнедельный отпуск, и пойти в туристическое агентство, а оттуда полететь в Катманду или Ямусукро. Земля велика, и у него абсолютно ничего не болит. При мысли про Берег Слоновой Кости скрипач засмеялся, и взгляд его упал на афишу театра Таирова. Ноги сами заспешили через улицу. Конечно, прежде – в театр. Два билета на любой спектакль – пойти с племянником, мальчишка будет счастлив!
Водитель автобуса увидел человека прямо перед собой. Он не успел бы затормозить, даже если бы голова не болела и левая рука не занемела от локтя до кончиков пальцев. Он ударил по тормозу изо всей силы, но было поздно – ангел смерти уже принимал пешехода в свои дружелюбные объятия.
– Как перед Манечкой неудобно, – сказал ему Алексей.
– Да не переживай, – ответил Малахмовес, – она и не узнает…
Вите было только восемь лет, но он гулял в лесу один, и с полного одобрения своего отца, Александра Филипповича. Папа считал самостоятельность и ответственность важнейшими человеческими качествами и поощрял их в своем сыне как только мог.
Две недели в июне они жили на даче советского посольства, расположенной в венском лесу, а потом у Александра Филипповича отпуск кончался, и он возвращался в Вену, а Витя с мамой уезжали до конца каникул к бабушке в Малаховку. Все лето проходило чудесно, а все же эти две недели были самым лучшим временем в году. Папа специально проковырял лишнюю дырочку в ремешке своих часов, чтобы Витя мог носить их на левой руке. На правую он прикреплял наручный компас. Лес вокруг дачи знал очень хорошо – они с отцом излазили там все тропинки и распадки. И кроме того, была договоренность, что Витя каждое утро, никого не будя, съедает пирожок, выпивает кружку молока и уходит в лес на север. Если бы ему каким-то чудом удалось заблудиться, то, двигаясь по компасу на юг, он достиг бы автомобильной дороги, ведущей к даче.
К десяти утра его ждали дома. На завтрак был свежий пирог – то с яблоками, то с капустой, а иногда даже торт со взбитыми сливками. Об одиноких приключениях, каждый день новых, волнующих, Витя рассказывал за завтраком маме и папе, а иногда, по их просьбе, даже записывал в тетрадку.
В тот день Витя не взял корзинку – земляника еще не поспела, – а прихватил лишь сачок и маленькую котомку на плечо. В ней лежала пустая литровая стеклянная банка с притертой пробкой. В эту емкость он запускал пойманных бабочек. Капустниц и лимонниц не ловил – интересовался только яркими и необыкновенными. Потом они с папой определяли по каталогу, кого Витя поймал, записывали и фотографировали его добычу, а потом отпускали на волю.
Краем глаза Витя увидел, что стрекоза удивительной расцветки и формы села на лютик, и накрыл ее сачком еще прежде, чем осознал, что за сокровище ему досталось. Автоматически он крутанул сачок так, чтобы пленница не смогла улететь.
– Oh, verdammt! Er hat mich erwischt![5] – возмутилась стрекоза.
Витя был вежливым мальчиком и к тому же сыном дипломата.
