Читаю замечательный роман о том, как пишутся хорошие книги. Там гениальный американский писатель помогает своему блестящему студенту, обучает его ремеслу прозаика. Парень талантлив, прекрасно образован, мечтает писать романы и, по словам своего профессора, обязательно получит когда-нибудь Букера.
– Но откуда я знаю, что я писатель? – спрашивает молодой.
– Ты никогда об этом не знаешь, – отвечает профессор. – Тебе об этом говорят другие.
У меня на террасе есть акация. Огромное дерево. Возможно, самое высокое в нашем городке. Его видно из Иерусалима. По нему я находила свой дом, глядя на наше местечко с Гар А-Цофим – горы́ Наблюдателей, где расположен Иерусалимский университет. Я очень гордилась своей акацией. Однажды в разговоре с другом сказала о нем: «Мое дерево!» «А, так ты дриада?» – обрадовался мой друг.
А я и не знала. Дриада, оказывается, не знает, кто она, пока ей не скажут
У моего дерева оказалась трагическая судьба. Оно стучало в ветреную погоду в окно соседа на четвертом этаже. Сосед докучал мне жалобами. Я понятия не имела, как уговорить мое дерево не мешать зануде. В конце концов я согласилась, чтобы он договорился с муниципальными службами. Приехала специальная машина и спилила у дерева все ветви. А обещали, что спилят только одну – ту, что стучала в окно… Ствол остался, и мне сказали, что весной на нем появятся новые веточки. Они действительно появились… и увяли той же осенью. Нынешней весной появилось только несколько листиков, растущих почти прямо из толстого морщинистого печального ствола. Дерево умирает. А что случается с дриадой, когда ее дерево умирает?
Я перестала выходить на террасу. Когда приезжаю домой, ставлю машину так, чтобы старый ствол не был виден в лобовом стекле. Выходя из машины, привычно смотрю в другую сторону. Жизнь обеднела. И я возмещаю отсутствие кусочка души всякими выдуманными и припомненными историями. Теперь я не дриада, но
Я хотела сейчас написать про изящную и изысканную японскую придворную даму. Как среди множества других утонченных дам она сидит на коленях перед лаковым столиком, держит в руке кисточку и под насмешливым взглядом знаменитого министра-поэта, понукаемая императрицей, сочиняет ответное стихотворение. Оно должно быть томным, блестящим и коротким. Таким, чтобы передавалось из уст в уста. Все имеет значение. И почерк – ведь оно должно быть оформлено красиво, как картинка. В нем может содержаться намек на какое-нибудь известное китайское стихотворение, каких она помнит множество…
Но нет! Я этого не напишу!
Вердикт остается за маленькой, твердой, решительной и заносчивой частью меня, которая, видимо, и есть тот писатель. Бывшая дриада, лишенная своего дерева.
Сегодня она хочет вспоминать свою акацию. Ее огромную темно-зеленую крону, желтые цветы, могучие корни, которые расползлись под всей террасой и, медленно утолщаясь, приподняли плитки пола. Так, что теперь не везде можно пройти и надо огибать выступы и трещины. Я снисходительно смотрела на проказы моего дерева, пока оно было живо. А уж теперь часть террасы вместе с теплым, шершавым, сероватым стволом стала мемориалом.
На днях один маститый литератор, осердясь на меня, сказал: «Молодые писатели так себя не ведут!»
Я молодой писатель. Это надо усвоить. Мне пока не удается, но через пару лет (а я все еще буду молодым писателем), надеюсь, привыкну.
Проблема в том, что пока я стану писателем среднего возраста, моя могила на кладбище «Гора отдохновения» уже лишится мелких знаков внимания, которые близкие оказывают покойному в первые годы. Поэтому начинающие филологи, нуждающиеся в том, чтобы уточнить подробности моего мировоззрения и происхождение особенностей художественного стиля, не смогут быть приглашенными в мое шале. Я не буду встречаться с ними за завтраком и в легкой застольной беседе не сумею раскрыть им секреты своей прозы. С печалью думаю об этих легко смущающихся девушках и молодых людях со следами юношеских прыщей на вдохновенных лицах. Их диссертации могут остаться незаконченными. Суровые научные руководители заявят, что один только анализ текстов, не подкрепленный иными фактами, оставляет их работы незавершенными; и бедняги станут корпеть над надоевшей темой до того самого возраста, в котором я стала молодым писателем. Чтобы предотвратить эти несчастья, я напишу то, что могла бы сказать им за завтраком. Они, правда, останутся без горячего бутерброда с папоротником и грибами, яйца отварного с майонезом и чая с лимоном. Не видать им шарлотки и даже простой творожной запеканки. Но диссертации будут защищены.
