Рассказы писать легко – ничто не побуждает к дотошности. Можно остановиться на деталях, если они пришли в голову: «Александрина выщипывала брови в тоненькие приподнятые дуги, что придавало ее румяному личику удивленное выражение». Или, наоборот, деталями манкировать: «Анна Викторовна была отличной хозяйкой и преданной матерью». И никто не спросит, ходила ли она легкой стремительной походкой или переваливалась уточкой, была ли дородна и любила длинные просторные платья или с возрастом исхудала и не вылезала из потрепанных джинсов, приспособив к ним пару старых мужниных подтяжек. Пишущий рассказы волен сосредоточиться на тех деталях, которые ему приятно создавать, и игнорировать те, что трудны для описания или скучны для непоседливого автора.
Создание романа – дело совершенно другого уровня. Герой должен иметь и отчетливую фигуру, и внятное лицо. Гардероб, манеры, биографию, происхождение, склонности, увлечения и слабости. Друзей и семью. Художественные вкусы и моральные принципы. Ни одной щелочки не может позволить себе творец романа. Ни одного просвета. Жилище героя автор должен построить стенка за стенкой, озаботившись тем, будет ли каморка для прислуги выходить на черную лестницу или только в кухню. И фасад дома, и входная дверь, и молоточек в форме женской руки, расслабленно держащей земной шар… Все! Все подлежит описанию. Мебель, шторы, обои…
Да ведь это только начало! Дом находится на улице, у которой есть имя. По ней могут ездить автобусы или катить ландо, или она может быть тиха и засажена липами по тротуарам, а то и посреди улицы (значит, герой живет на бульваре, что сильно повышает его репутацию в глазах читателей).
А улица пролегает в центре или на окраине города, у которого тоже есть имя. Следует определиться, живет ли герой в Малоярославце или Гуаякиле. Нет, лучше в Страсбурге или по крайней мере в Мюлузе.
Теперь следует описать государственное устройство той страны, к которой в момент действия принадлежит Эльзас, с легкой пробежкой в ее историю. Но и этого недостаточно. Автор обязан обустроить всю вселенную. И если дальними галактиками можно пренебречь, то Сириус, например, должен не только присутствовать, но и занимать определенное место на небосклоне. Иначе как герой, прогуливаясь со своей нареченной по берегу Иль, сумеет указать на него девушке? А уж эволюции солнца и луны должны подвергаться самому детальному контролю, чтобы утренняя заря случайно не пришлась на глухую безлунную полночь.
Теперь, когда мир романа в общих чертах создан, его надо населить остальными героями с их собственными жилищами, семьями, врагами и друзьями. И уже можно начать подумывать о сюжете: кто получит ленточку Почетного легиона, а кто сгинет в африканском болоте, шепча любимое имя усатого унтер-офицера, так и не ответившего на его любовь; и как пересекутся судьбы кухарки из Малоярославца и председателя комитета финансового надзора над госпиталями Гуаякиля.
Писательство – дело одинокое. Никто не подскажет, носит ли шиньон героиня или у нее свои густые прекрасные волосы; добрая ли она душа или змея подколодная; и не потерялась ли невзначай с ее лифа одна из овальных перламутровых пуговок. Хорошо ли, что важное предложение кончается ударным слогом? Не надо ли оживить текст метафорой? Может, убрать скучные подробности семейной истории или, наоборот, добавить деталей в объяснение двух курульных эдилов? И даже довести его до непотребной драки и выбитого зуба?.. Не будет ли интереснее, если вставить монументальное трехстраничное описание колыхания тайги, или текст оживит краткое рассуждение о том, что во всех субстанциях нам неизвестен подлинный
Никто не подскажет… Все – сам. Сам.
Тут сразу и вспоминается тетушка Настасья Ивановна. «Разве уж и пьес не стало? Какие хорошие пьесы есть. И сколько их! Начнешь играть – в двадцать лет всех не переиграешь. Зачем же вам тревожиться сочинять».
Один из моих внуков отличается удивительным упрямством. Оно чрезмерно и неблагоразумно даже для нынешней либеральной системы воспитания, когда детям разрешается все на свете. Нельзя только отстегивать ремень безопасности, которым они привязаны к своему креслицу в машине. А все остальное, в принципе, не страшно. Можно… Так вот, и на их фоне он – упрямец.
Поэтому шоколад в доме должен быть невидимым.
А я легкомысленно купила шоколадный творог и была намерена намазать ему на булочку. Он сказал, что булочка тут лишняя, он просто съест заманчивую шоколадного вида глянцевую субстанцию ложкой. Я ужаснулась. Мы долго пререкались, пока я не показала ему картинку на крышечке. Там была корова, которая ела булочку с намазанным на нее содержимым баночки, держа ее правым передним копытом. Ребенок призадумался. Я развивала успех. Тыкала в картинку и говорила: «Ты видишь? Видишь?» Он со мной согласился. Поужинал, почистил зубы и стал повторять, укладываясь спать: «Это надо намазывать».
