Быть может, вам случалось путешествовать по Роне в жаркий летний день, и вы, верно тогда чувствовали какую-то невольную тоску при виде печальных развалин деревенек, покрывающих ее берега. Развалины эти свидетельствуют, как однажды воды этой быстрой реки поднялись, клокоча и пенясь, выше берегов и разлились далеко, далеко, уничтожая все на своей дороге, превращая жилища человека в голую пустыню. Странный контраст! – думали вы, верно – между впечатлением, производимым этими печальными остатками простеньких домиков нашей современной пошлой эпохи, и тем же впечатлением, которое на нас производят развалины замков, окаймляющих Рейн. Там существует такая гармони я между рассыпавшимися обломками и зелеными уступами скал, что, кажется, они так же свойственны этой горной стране, как, например сосна. Скажу более: и во дни их постройки и славы они не могли быть в разладе с окружающей природой. Строивший их народ, кажется, наследовал от его матери-земли великую тайну красоты форм. И была то эпоха романтическая! Хотя эти бароны-разбойники и были отчасти угрюмые, пьяные людоеды, но они отличались каким-то величием диких зверей. Они скорее были лесные кабаны с клыками, чем обыкновенные домашние свиньи. Они были постоянным выражением борьбы демонской силы с красотою, добродетелью и нежною стороною жизни. Они представляли прекрасный контраст с странствующим трубадуром, нежной принцессой, набожным монахом и робким жидом. Это было время ярких цветов, когда лучи солнца ярко отдавались в светящейся стали и освещали богатые знамена. Это было время приключений и жестокой борьбы – нет, скорее оно было временем развитий религиозного искусства и энтузиазма. Не тогда ли выстроены дивные соборы, и не тогда ли могущественные государи, оставив свои дворцы, отправлялись на Восток умереть при осаде какой-нибудь мусульманской твердыни? Вид замков, на берегах Рейна возбуждает во мне поэтическое вдохновение, ибо они принадлежат к великой исторической жизни человечества и являют предо мною целую эпоху. Но эти мрачные, уродливые скелеты деревенек, покрывающих Рону, наводят меня на неутешительную мысль, что жизнь большею частью есть ничто иное как узкое, уродливое, пресмыкающееся существование, которое само несчастье не может возвысить, но выказывает еще во всей его пошлой наготе. Я убежден, и не скрываю, что это злая мысль, что жизнь, которой следы теперь представляют эти обломки и развалины, была частью одной огромной суммы темного, никому неизвестного существование, которое предано будет забвению наравне с поколениями муравьев и бобров.
Быть может, и вами овладело подобное гнетущее чувство, следуя за жизнью нашего старомодного семейства берегов Флоса, которого также несчастье едва, могло возвысить над уровнем Трагикомедии. Вы говорите: это скаредная жизнь – жизнь Теливеров и Додсонов, жизнь, не озаряемая никакими великими принципами, романтическими приключениями, или деятельною верою, доходящею до самопожертвование, не возмущаемая ни одною из тех диких неукротимых страстей, порождающих несчастья и преступление. Нет! в этой жизни и первобытной, грубой простоте потребностей нет того тяжелого, покорного, плохо-уплачиваемого труда, того детского чтение по складам великой книги природы, придающих столько поэзии жизни простолюдина. В этой жизни существуют условные понятия света и манер, но совершенное отсутствие знание и образование. Конечно, это самая прозаическая форма человеческой жизни, это гордая, почтенная особа в старомодном чепце: это светский обед без hors-d'oeuvres. При ближайшем наблюдении за этими людьми, даже когда железная рука несчастья потрясла их существование, вы не видите в них ни малейших следов религии, тем менее христианской веры. Их вера в невидимого, сколько она обнаруживается, кажется несколько идолопоклоннической. Их нравственные понятия, хотя и содержатся с непостижимым упрямством, по-видимому, не имеют более твердого основание, как наследственную привычку и обычай. Невозможно жить в обществе таких людей: вы задохнетесь от недостатка стремление к изящному, ко всему великому и благородному. Вас раздражают эти скучные люди, составляющие как бы население, несоответствующее земле, на которой они живут; вас сердит эта богатая равнина, по которой протекает быстрая река, связывающая пульс старого английского городка с биением могучего сердца всего мира. Самое страшное суеверие, бичующее своих богов, или свою собственную спину, кажется, более соответствует таинственности человеческой судьбы, чем нравственное и умственное состояние муравьеобразных Додсонов и Теливеров.
