– Не говори этого, Бесси! – сказал мистер Теливер. В эти первые минуты унижение его гордость преклонялась пред справедливостью жениных упреков. – Если осталось еще что-нибудь, чем я могу загладить прошлое, поверь, я не откажу тебе.
– Так мы могли бы остаться здесь и получить место, и я осталась бы между своими сестрами – я, которая была такою примерною женою, никогда тебе не поперечила… и все одно говорят… все говорят, что это было бы только справедливо… но ты так предубежден против Уокйма.
– Матушка! строго – сказал Том: – теперь не время говорить об этом.
– Оставьте ее! – сказал мистер Теливер: – объяснись, Бесси.
– Теперь мельница и вся земля принадлежит Уокиму: он все забрал в руки, так стоит ли с ним бороться? Когда он предлагает тебе оставаться здесь, и как любезно предлагает! он говорит, что ты можешь заправлять делами и будешь получать тридцать шиллингов в неделю и можешь пользоваться лошадью, чтоб ездить на рынок. А куда нам иначе деваться? Мы принуждены будем перейти в какую-нибудь избушку, в деревню… И это мне и моим детям привелось дожить до этого!.. и все из-за того, что ты не хочешь ладить с людьми и не даешь вразумить себя.
Мистер Теливер опустился в кресло; он дрожал всем телом.
– Ты можешь делать со мною что хочешь, Бесси, – сказал он тихим голосом. – Я был причиною твоей нищеты… Мне не по-силам была борьба… я просто банкрот… теперь нечего более бороться.
– Батюшка! – сказал Том: – я не согласен с матушкою и дядями; я не полагаю нужным вам унижаться пред Уокимом. Я зарабатываю фунт в неделю, а вы можете найти другое какое-нибудь занятие, когда поправитесь.
– Не говори, не говори, Том! довольно с меня на сегодня… Поцелуй меня, Бесси, и не будем питать неприязни друг к другу; уже нам более не бывать молодыми. Мне не по силам была борьба с этими мошенниками.
За этою минутой смирение и покорности следовали целые дни упорной, внутренней борьбы, которая возрастала по мере того, как с возвращением телесных сил мистер Теливер все яснее и яснее сознавал безвыходность своего положение. Нетрудно связать ослабевшие члены, нетрудно вырвать обещание у больного человека, но нелегко сдержать обет, когда прежние силы воротятся. Приходили минуты, когда исполнение данного Бесси обещание казалось для несчастного мальчика свыше сил человеческих: он обещался, не зная, чего она просит – она могла бы так же хорошо требовать, чтоб он взвалил себе дом на плечи. Но опять с ее стороны было много убедительных доводом, уже не говоря о том, что, по милости мужа, она в таком бедственном положении. Мистер Теливер видел, что, приняв место, он, при большей бережливости, будет в состоянии заплатить второй дивиденд своим кредиторам, что, иначе, будет для него совершенно-невозможно. Другое место ему трудно получить, так как жизнь он вел довольно легкую, более командуя, чем работая сам, да к тому же, кроме своей мельницы ничего не смыслил. Пожалуй, придется самому сделаться поденщиком, а жене жить подаянием сестер – перспектива вдвойне горькая для его самолюбия; он очень хорошо знал, что допустили распродать бессины драгоценные вещи только потому, чтоб более восставить ее против мужа, виновника всех ее несчастий. Когда дяди и тетки собрались, с целью внушить ему, что он обязан сделать для Бесси, он слушал их, обратившись лицом в другую сторону; только от времени до времени исподтишка бросал на них неприязненные взгляды. Из двух зол меньшее было принять их совет, и в таком случае не нуждаться в их помощи.
Но сильнейшим побуждением была привязанность к старому месту, где он взрос, где все закоулки были ему известны, как теперь Тому. Теливеры жили здесь в течение нескольких поколений и нередко в зимние вечера приходилось ему слушать, сидя на детском стулике, рассказ отца, как, вместо теперешней мельницы, была бревенчатая, как ее повредило бурею, так что дедушка принужден был сломать ее и выстроить новую. Мистер Теливер почувствовал всю силу этой привязанности к месту, дорогому для него по тысяче воспоминаний. Когда, собравшись с силами, он мог обойти прежние свои владение, ему казалось невозможным покинуть место, где скрип каждой двери был знаком его уху, где вид каждого пятна на стене, каждого косого пригорка был приятен его глазу, привыкнувшему к этим впечатлениям с ранней молодости. Для нас, привыкших переноситься воображением далеко за пределы своего хозяйства, под тропики, на берега Замбези, где мы сродняемся с пальмами и бананами, для нас непонятно чувство, какое старый мистер Теливер питал к месту, где сосредоточивались все его воспоминание, где жизнь для него текла обычным чередом, среди знакомых лиц и предметов. Особливо в настоящие минуты, только что выздоравливая от болезни, он жил более воспоминаниями прошедшего, нежели действительною жизнью.
