– Да, Лука, – сказал он однажды вечером, стоя у калитки фруктового сада: – я помню, как отец садил эти яблони. Отец был охотник до сажание деревьев; ему ничего не стоило насадить целую телегу молодых деревцов, а я бывало, стою около, несмотря на холод, и следую везде за ним, как верная собака.
Потом мельник прислонился к притолке калитки и, повернувшись в другую сторону, обратил взоры на строение.
– Я думаю, старая мельница не обойдется без меня. Лука. Говорят, река сердится, когда мельница переходит в другие руки – я это не раз от отца слыхал. Пожалуй, сказка эта и не без основание. Житье на сем свете такое загадочное! Верно, нечистый мутит: где мне было с ними справиться, с мошенниками!
– Да, сэр, – сказал Лука с участием: – вот, хоть бы ржа на хлебе, да пожар в скирдах – просто ума не приложишь; или жир у нашей последней свиньи, куда девался? осталась стерва худая.
– Я живо помню, будто со вчерашнего дня, продолжал мистер Теливер: – когда отец открыл солодовню. Я помню, как я воображал, что-то необыкновенное случилось, когда кончили постройку, потому что у нас было в роде пирушки в тот день, и плум-пудинг за обедом, а я – сказал матери. Она была видная, черноглазая женщина – моя мать; моя девочка будет, две капли воды, на нее похожа. При этом мистер Теливер поставил свою палку между ног, вынул табакерку, чтоб полнее наслаждаться своим анекдотом, который он передавал урывками, как будто теряясь в созерцании прошедшего. – Я был маленький мальчуганчик, ей по колени; мать нежно любила нас, меня и Гритти, так я ей, помнится, сказал: «Матушка, говорю, будет ли у нас каждый день плум-пудинг по случаю солодовни?» Она, пока жила, не могла забыть этого, и постоянно мне напоминала. Мать была еще молода, когда скончалась. Уже сорок лет, как солодовня кончена, и из них я пропустил немного дней, чтоб не посетит того двора, это первая вещь утром, сначала и до конца года, несмотря ни на какую погоду. В чужом месте я решительно голову потеряю, словно с дороги собьюсь. Плохо, куда ни повернись, так скверно, что и сказать нельзя, а все-таки легче будет тянуть старую лямку, чем браться за новое дело.
– Да, сэр, – сказал Лука: – для вас гораздо лучше остаться на старом месте, чем искать нового. Вот и я терпеть не могу новых мест: как-то неловко, словно в телеге с узким ходом, совсем не то, что дома, вон хоть там, выше по Флосу, и хлеб не такой пекут, как у людей. Да, скверное дело, родину менять.
– Но, вероятно, Лука, они захотят отправить Бена, а тебе придется справляться одному с мальчишкой, да я буду слегка подсоблять на мельнице. Тебе будет хуже житье, чем теперь.
– Ничего, сэр, – отвечал Лука: – по мне все равно. Я у вас служу двадцать лет, а за это время много воды утекло, и за то спасибо. Я не уживусь с новыми лицами и с новой работой, не могу, да и только, будь им неладно.
Дальнейшая прогулка совершилась молча. Лука окончательно истощил свои способности к разговору. Уж и то, что он высказал, было для него слишком большим умственным напряжением; а мистер Теливер от воспоминаний перешел к тягостным размышлением о выборе между двух зол. Магги – заметила за чаем, что он был особенно рассеян в тот день, и потом он сидел понуря голову на кресле, глядя на пол, и по временам шевеля губами и покачивая головой. Он вперял взоры то на мистрис Теливер, которая вязала, сидя против него, то на Магги, которая, несмотря на пристальное занятие шитьем, замечала очень хорошо, что в голове у отца разыгрывалось что-то недоброе. Вдруг он схватил лом у камина и с яростью стал ломать горевший кусок угля.
– Что с тобой, душа моя, мистер Теливер? – воскликнула жена его с изумлением: – это слишком дорогая роскошь ломать таким-образом уголь, когда у нас крупного угля уж больше нет и взять его не откуда.
– Кажется, вам хуже к вечеру, батюшка, – сказала Магги: – вы так расстроены.
– Что это Том нейдет? – сказал мистер Теливер с нетерпением.
– Ах, батюшка! не уж-то ему пора приходить? Так я пойду похлопочу об ужине для него, – сказала мистрис Теливер, сложив вязанье и выходя из комнаты.
– Почти половина восьмого, – сказал мистер Теливер: – он скоро будет. Поди, принеси большую Библию и открой ее на заглавном листе, где все написано о нашем семействе, да захвати перо и чернила.
Магги повиновалась, не пони мая, что бы это значило; но отец не почел нужным объяснять ей свое желание, а молча прислушивался к звукам, долетавшим со двора, в надежде услышать шаги Тома, причем он заметно злился на ветер, покрывавший завываньями своими все остальные звуки. Глаза его блестели странным огнем, так что и Магги стала ждать Тома с нетерпением, заметив беспокойство отца.
– Вот он, наконец! воскликнул Теливер, когда послышался удар у ворот.
Магги побежала отворить дверь, но мать ее поспешно выбежала из кухни к ней на встречу, говоря:
– Постой, Магги, я сама отворю.
Мистрис Теливер начинала беспокоиться о сыне, и поэтому с завистью смотрела на всякую услугу, оказанную сыну кем-либо другим.
