Дни рыцарства еще не прошли, несмотря на великий плач по ним Борка; они процветают еще между многими юношами и даже взрослыми людьми, у которых расстояние, разделяющее их от предмета их страсти, так велико, что им никогда и во сне не приснится возможность коснуться маленького пальчика или края одежды возлюбленной. Боб, с своим мешком на плечах, питал такое же восторженное чувство к своей черноокой красавице, как будто он был рыцарь в полном вооружении, и с именем красавицы на устах бросался в бой.
Веселая улыбка скоро пропала на лице Магги и прежнее горе, еще усиленное контрастом, заменило веселость. Она слишком была расстроена, чтоб обратить внимание на подарок Боба и обсудить его, и потому отнесла книги к себе в спальню, сложила их там, а сама уселась на своем стуле, не обращая более на них внимание. Прислонясь щечкой к окошку, она предалась своим мечтам: участь веселого Боба показалась ей гораздо счастливее ее собственной.
Одиночество, грустное настроение духа и совершенное отсутствие всяких удовольствий стали еще невыносимее для Магги с наступлением весны. Все любимые дорожки и закоулки в окрестностях отцовского дома, напоминавшие ей прошедшие счастливые минуты, когда ее холили и лелеяли, казалось теперь, носили отпечаток общей грусти, общего горя, и даже лучи весеннего солнца светили как-то невесело на них.
Все сердечные привязанности и приятные воспоминание бедного ребенка были для нее теперь источниками горя. Она была лишена возможности заниматься музыкою: фортепьяно не существовало более, и гармонические звуки прекрасного инструмента своими страстными напевами не потрясали более нежных фибр молодой девушки. От школьной жизни остались у нее кой какие учебные книги, которые она читала и перечитывала, и которые, представляя весьма мало занимательного, уже ей крепко надоели. Даже во время ее пребывание в школе она всегда желала иметь книги посерьезнее, подельнее. Все, чему ее там учили, казалось ей концами длинных нитей, которые, когда она до них дотрагивалась, отрывались. И теперь, когда школьное самолюбие и соревнование не подстрекали ее более, «Телемак» и сухие догматы христианского учение стали для нее невыносимы: в них не было ни характера, ни ярких красок. Были минуты, в которые Магги думала, что будь у ней все романы Вальтера Скотта и поэмы Байрона, она могла б насладиться вполне, предаваясь сладким мечтанием и не обращая внимание на вседневную бесцветную жизнь. Впрочем, не в этих авторах нуждалась она. Мечтать и строить воздушные башни она умела и сама; но ни одна фантазия не в состоянии была ей помочь в настоящую минуту. Магги хотела объяснение этой тяжелой действительности. Пораженный несчастьем отец, сидевший у скучного чайного стола; мать, как ребенок, растерявшая рассудок; маленькие грязные работы, продолжавшиеся часами, или тяжелые, пустые и грустные часы досуга; потребность какой-нибудь нежной привязанности; горестное сознание, что Том не заботился более о том, что она думала и чувствовала и что они уже не были товарищами, как прежде; отсутствие всяких удовольствий, которыми она была так избалована – все это требовало объяснение и порядочного запаса характера, чтоб вынести тяжесть, гнетущую ее бедное, юное сердце. «Если б (думала Магги) вместо всех этих пустяков, меня б учили настоящей премудрости, истекающей из науки, которою занимались все великие люди, я бы поняла, может быть, загадку жизни; если б даже у меня были книги, то, может быть, я бы и сама могла дойти до этого без посторонней помощи». Святые и мученики никогда столько не интересовали Магги, как поэты и философы. Сведение ее о святых и о мучениках ограничивались весьма малыми подробностями; из всего, что она про них учила, она вынесла весьма смутное понятие. По ее мнению, они были ни что иное, как необходимое противодействие католицизма и все кончали свое существование на Смитфидьде.
