Однажды, в часы мечтательства, ей пришло на ум, что она совсем позабыла о книгах Тома, которые он привез домой из школы в своем чемодане. Они немедленно были отысканы и разобраны, но оказались разрозненны и, порядочно попорчены. Латинский словарь с грамматикой, Делектус, разорванный «Эвтропий», затасканный «Вергилий», «Логика» Альдриха и несносный «Эвклид» – вот все, что оказалось. Однако ж, несмотря на все это, с помощью латыни, «Эвклида» и «Логики» можно было сделать большой шаг на поприще мужского образование, образование, которое мыслящим людям указывает цель в жизни и мирит их с нею. Нельзя сказать, чтоб страсть, которую Магги получила к наукам, было чувство совершенно бескорыстное: в нем проглядывала некоторая примесь самолюбия и гордости: фантазия, уносившая ее далеко вперед, рисовала ей яркие картины будущего благополучия, обещая почет и славу. Таким-образом бедное дитя, с жаждавшей развития душой, обольщенное своими грезами, предалось телом и душой изучению людской премудрости. Она посвящала все досужие часы латыни, геометрии, различным формам и силлогизмам, и торжествовала, когда, от времени до времени, ум ее мог обнять и разрешить некоторые вопросы из науки, созданной специально для мужчин. Неделю или две Магги шла вперед довольно решительно, хотя сердце у ней билось тревожно; ей казалось, будто она шла в обетованную землю, одна, без посторонней помощи, и дорога казалась ей тяжелой, трудной и неверной.
С самого начала своего предприятия она, бывало, брала Альдриха и отправлялась с ним в поле: тогда глаза, ее глядели на небо, покидая книгу; внимание ее обращено было то на ласточек, летавших и игравших под облаками, то на ручеек отражавший береговые кусты в своих светлых водах, которые, насколько шагов далее, журчали и пенились на каменистом пороге. Далеко и непонятно для нее было родство, которое могло существовать между Альдрихом и веселой природой. Со временем рвение и решимость ее стали ослабевать и пылкое сердце все сильнее и сильнее начинало брать верх над терпеливым рассудком. Частенько, бывало, когда она сидела с книгою у окна, глаза ее устремлялись в даль, освещенную лучами солнца; тогда они наполнялась слезами, а иногда, когда матери не случалось в комнате, занятия кончались горькими рыданьями. Она роптала на свою горькую участь, на скуку, ее окружавшую, иногда даже чувствовала злобу и ненависть к отцу и к матери за то, что они не были такими, какими бы она желала их видеть; сердилась на Тома, который порицал ее на всяком шагу и – отвечал на выражение ее чувств и мыслей обидным пренебрежением. Все это выводило ее из себя и, заглушая голос сердца и совести, разражалось потоками злобы, которые пугали ее самое, угрожая демонским направлением характера. Тогда в уме ее рождались дикие фантазии; ей приходило в голову бежать из дома, бросить все этй дрязги и мелочи и искать чего-нибудь лучшего. Она думала обратиться к какому-нибудь из великих мужей, к Вальтеру Скотту, например, открыть ему свои несчастья, свое превосходство над всем окружавшим, и тогда, вероятно, он бы сделал что-нибудь для нее. Но часто случалось, что посреди ее мечтаний возвратившийся домой отец входил в комнату и, удивленный, что она его не замечает, обращался к ней с недовольным жалобным голосом: «Ну что ж, мне самому придется искать свои туфли?» Голос этот, как кинжал, пронзал сердце Магги. Она вдруг вспоминала о другом несчастье, идущем рука об руку с ее собственным в ту самую минуту, когда она была готова отвернуться от него, бросить его.
