Они пошли молча. Магги внутренне страдала будущими страданиями Филиппа и страшилась тех горьких слов, которые, она была уверена, посыплются на голову Филиппа со стороны ее брата, но она чувствовала, что ей ничего не оставалось, кроме покорности. Ее совесть и чувство боязни были затронуты Томом; ее корчило при одной мысли, что он справедливо определил ее поступок, и в то же время душа ее возмущалась против этого определение, как несправедливого и неполного. Том, между тем, чувствовал, что Филипп начинал теперь быть предметом его негодование. Он не сознавал, сколько старого, детского отвращение, личного тщеславия и вражды проглядывало в тех горьких словах, которыми он намеревался осыпать бедного Уокима, полагая этим исполнить долг сына и брата. Том никогда не разбирал свои побуждение и тому подобные неосязаемые предметы; он твердо был убежден, что как его побуждение, так и его действия всегда хороши, иначе он бы не имел с ними никакого дела. Магги утешала себе последней надеждой, что авось Филиппа что-нибудь задержит и он не придет на свидание; тогда бы, по крайней мере, дело было бы отложено и, быть может, она бы выпросила у Тома позволение ему написать. Когда они подходили к соснам, сердце у ней забилось еще сильнее. Это была последняя минута недоумение; Филипп всегда встречал ее за соснами. Они прошли зеленую лужайку и пошли по узкой тенистой тропинке близь плотины; сделав еще поворот, они очутились лицом к лицу с Филиппом. Они остановились друг против друга. С минуту все молчали. Филипп взглянул вопросительно на Магги. Лучшим ответом ему служили бледные, дрожавшие губы и чувство страха, выражавшееся в ее больших глазах. Ее воображение, всегда уносившее ее далеко от действительности, рисовало уже ей бедного, слабого Филиппа, поверженного на землю, растоптанного ногами ее брата.
– Вы считаете достойным человека и джентльмена так поступать, сэр? – сказал Том с грубый насмешкой, когда Филипп опять устремил на него свой взгляд.
– Что вы хотите сказать? гордо – отвечал Филипп.
– Что? Отойдите подальше, а то, смотрите, чтоб я не наложил на вас руки. Я хочу сказать, что честно ли воспользоваться глупостью и неопытностью молодой девушки и побудить ее к тайным свиданиям? Благородно ли издеваться над честным семейством?
– Я отвергаю это, перебил Филипп с ужасом. – Я никогда не мог пренебрегать ничем, что касалось счастья вашей сестры. Она мне гораздо-дороже, чем вам. Я уважаю ее более, чем вы когда-нибудь сумеете ее уважать. Я охотно отдам жизнь за нее.
– Не говорите мне восторженных пустяков, сэр! Неужели вы хотите мне доказать, что вы не знали, что ей оскорбительно и вредно с вами видеться день за днем, в продолжение целого года? Неужели вы полагаете, что вы имели право ей объясняться в любви, если б даже вы ей годились в мужья, когда вы знали хорошо, что ни ваш отец, ни ее отец никогда не согласились бы на эту свадьбу? И вы… вы стараетесь снискать любовь хорошенькой, восемнадцатилетней девушки, запертой в четырех стенах несчастьем ее отца! Это ваше кривое понятие о благородстве? Я называю это подлым вероломством, старанием, пользуясь обстоятельствами, завладеть тем, что для вас слишком хорошо, чего бы вы никак не добились благородными средствами.
– Это достойно человека с вашей стороны говорить со мною подобным образом, – сказал с горькой улыбкой Филипп, дрожа от волнение. – Великаны с давних пор имеют привилегию на глупость и наглость. Вы даже неспособны понять того, что я чувствую к вашей сестре. Я ее так люблю, что даже мог бы, кажется, желать быть дружным с вами.
– Мне было бы очень жаль, если б я умел пони мать ваши чувства, – отвечал Том с презрением. – Я хочу только, чтоб вы меня поняли. Я буду беречь мою сестру; и если вы посмеете сделать малейшую попытку увидеть ее, писать ей письма или каким бы то ни было образом поддерживать ваше влияние на нее, то ваше поскудное, несчастное тело, которое бы должно было внушить вам более смирение, не защитит вас. Я вас исколочу, сделаю вас публичным посмешищем. Кто не станет смеяться при одной мысли, что вы любовник хорошенькой девочки?
– Том, я не могу больше этого терпеть, – воскликнула Магги, взволнованным голосом.
– Постойте, Магги! – сказал Филипп, с трудом выговаривая слова. – Вы притащили сюда сестру, продолжал он, взглянув на Тома, вероятно для того, чтоб она присутствовала при том, как вы меня будете пугать и оскорблять. Эти средства казались вам самыми действительными против меня. Но вы ошиблись. Пускай ваша сестра теперь говорит, и если она считает себя обязанной кинуть меня, я исполню ее малейшее желание.
– Это ради моего отца, Филипп, – сказала Магги, умоляющим голосом. – Том грозит сказать все отцу, а я уверена, он этого не перенесет. Я обещала. Я торжественно дала слово, что мы не будем иметь никакого сношение между собою без ведома брата.
– Довольно, Магги. Я не изменю своему чувству, но прошу вас считать себя совершенно свободной. Поверьте мне, что я всегда буду заботиться о вашем благе и благе тех, кто вам близки.
