– Да, – сказал Том, выведенный из терпение тоном Филиппа: – вы еще говорите о желании делать добро ей и всем, кто ей близок. Делали ли вы это прежде?
– Делал, и может быть, с большею опасностью. Я желал, чтоб она имела друга, который пекся бы о ней и обходился с нею лучше, чем грубый и глупый брат, которого она напрасно так любит, и с самого малолетства.
– Да, я совершенно иначе выказываю ей свою дружбу, а именно вот как: я спасу ее от непослушание отцу и его обесчесчение, я спасу ее от унижение кинуться вам на шею и сделаться общим посмешищем, особливо же у вашего отца, ибо он полагает верно, что она недовольно хороша для его сына. Вы знали, какого рода попечение и обхождение вы ей готовили. Меня не обманешь громкими словами; я умею пони мать действия людей. Пойдем, Магги.
С этими словами он схватил Магги за правую руку, левую она судорожно протянула вперед; Филипп пожал ее, быстро взглянул на нее и поспешно удалился.
Том и Магги в продолжение нескольких минут шли молча. Он все еще крепко держал ее за руку точно так, как будто он вел преступника, пойманного на месте преступления. Наконец с большим усилием она выдернула свою руку из его руки и дала свободу вылиться своим, так долго-сдержанным чувствам негодование и ожесточение.
– Ты не полагай, Том, чтоб я думала, что ты прав или слепо повиновалась твоей воле – нет, я презираю те чувства, которые ты высказал Филиппу. Я ненавижу твои обидные, бесчеловечные намеки на его физические недостатки. Ты всю свою жизнь других упрекал и был уверен, что сам всегда делаешь хорошо. Это все потому, что твой ум недовольно обширен, чтоб понять, что есть нечто лучше твоих поступков и твоих мелких целей.
– Конечно, холодно ответил Том. – Я не вижу, чтоб твой поступок или твои цели были лучше моих. Если вы хорошо поступали с Филиппом Уокимом, зачем вы страшитесь, чтоб это было узнано? Отвечай мне на это! Я знаю, какую в своем поступке я имел цель и я достиг ее. Скажи, пожалуйста, какую пользу принес ваш поступок вам самим или кому другому?
– Я не хочу оправдываться, – сказала Магги с запальчивостью. Я знаю, что я делаю дурно часто, постоянно; но, при всем том, я часто делаю это именно потому, что у меня есть чувства, которых у тебя нет, и которые, если б ты имел, сделали бы тебя лучшим человеком. Если б ты когда-нибудь сделал что-либо дурное, мне было бы жаль тебя, я бы сожалела о страданиях, навлеченных этим тебе. Я бы не желала, чтоб на тебя посыпались наказание. Но ты всегда рад был, когда мог меня наказать; ты всегда был груб и жесток со мною. Даже во время ребячества, когда я тебя любила более всего на свете, ты часто отпускал меня спать всю в слезах, не желая меня простить. Ты ни о ком не сожалеешь. Ты не сознаешь своего несовершенства и своих грехов. Грех быть жестоким; это недостойно человека, недостойно христианина. Ты ничего более, как фарисей. Ты благодаришь Бога за одни свои добродетели и уверен, что они довольно велики, чтоб ими приобрести тебе все. Ты не имеешь даже понятия о чувствах, рядом с которыми твои блистательные добродетели кажутся темными.
– Ну, – сказал Том, с холодной насмешкой: – если твои чувства столько лучше моих, то выкажи их каким-нибудь иным образом, а не таким поступком, который может обесчестить всех нас, или тем, что ты теперь бросаешься из одной крайности в другую. Пожалуйста, скажи, каким образом ты выказала любовь свою, о которой ты только что распространялась, в отцу моему и ко мне, ослушавшись и обманув нас. Я иначе показываю свою привязанность.
– Потому что ты мужчина, Том, имеешь случай, силу и способности сделать что-нибудь на свете.
– Так, если ты ничего сама не можешь сделать, то покорись тем, которые могут.
– Я и покорюсь тому, что признаю и чувствую справедливым. Я покорюсь даже отцу и в том, что безрассудно, но тебе я в этом не покорюсь. Ты хвастаешься своими добродетелями, точно будто они дали тебе право быть жестоким и бесчеловечным, как, например, сегодня. Не думай, что я отказалась от Филиппа Уокима из послушание к тебе. Физические недостатки его, за которые ты его так зло оскорблял, именно привязали бы меня еще более к нему и заставили бы еще более печься о нем.
– Хорошо, это твой взгляд на вещи, – сказал Том холоднее, чем прежде. – Тебе нечего более прибавлять. Ясно видно, какая пропасть нас разделяет. Не забудем же этого впоследствии; а теперь довольно наговорились, можно и помолчать.
Том тотчас отправился в Сент-Оггс, чтоб исполнить обещание, данное дяде Дину и получить приказание, касающиеся до его поездки, которую он должен был на другой день предпринять.
