Он порешил сейчас же, что бедный Том был круглый дурак, потому что хотя, после тяжелого труда, он и успел вдолбить себе в голову известные склонения, но соотношение между падежами и окончаниями никак ему не давалось, и он, бедный, не мог отличить встречавшийся ему родительный падеж от дательного. Это поражало мистера Стеллинга, даже более чем природная глупость: он подозревал здесь упрямство или, по крайней мере, равнодушие, и читал Тому строгие наставления за его леность.
– Вы, сэр, не чувствуете интереса в том, что вы делаете, говаривал мистер Стеллинг, и, к несчастью, этот упрек был совершенно справедлив. Том никогда не затрудняется отличить легавую собаку от испанского сеттера. Раз, когда ему объяснили различие, и у него не было особенного недостатка в восприимчивости. Я полагаю, эта способность была в нем развита так же сильно, как и у мистера Стеллинга. Том легко мог угадать, сколько лошадей галопировало за ним; мог бросить камень прямо в указанный круг зыби на водяной поверхности; мог вам сказать положительно до дроби, во сколько прыжков он перескочит двор, где они играли, и начертить вам на аспидной доске совершенно-правильный квадрат без циркуля. Но мистер Стеллинг не обращал внимания на все эти вещи; он замечал только, что способности Тома изменяли ему в виду отвлеченностей, представлявшихся во всей уродливости на страницах итонской грамматики, и что он решительно терял всякий смысл, когда дело шло о доказательстве равенства двух треугольников, хотя он видел с разу факт, что они были равны. Мистер Стеллинг заключал отсюда, что мозг Тома был особенно непроницаем для этимологии и геометрических доказательств, и что, по этому, его необходимо было пахать и боронить этими патентованными орудиями. Это была его любимая метафора, что изучение классиков и геометрий представляло собою возделывывание ума, подготовлявшее его к восприятию последующих посевов. Я ничего не говорю против теории мистера Стеллинга; если необходима одинаковая диета для всех умов, то его система так же хороша, как и другие. Я знаю только, что она была не по нутру Тому Теливеру точно так же, как если б его пичкали сыром, чтоб приучить его слабый желудок, отказывавшийся переваривать эту пищу. Удивительно, к каким различным результатам можно придти, изменив только метафору! Назовите мозг умственным желудком, и ловкое сравнение классиков и геометрий с плугами и бороною не даст никакого понятия. Но, ведь, каждый властен подражать великим авторитетам и называть ум листом белой бумаги, или зеркалом, и в таком случае подобие процессу пищеварение совершенно некстати. Какая блистательная мысль, назвать верблюда кораблем пустыни! но поможет ли она сколько-нибудь выдрессировать это полезное животное. О, Аристотель! если б ты был новейшим из новейших, а не величайшим из древнейших философов, не прибавил ли бы ты к твоей похвале метафорической речи, как признака высшего разумение, также и сожаление, что разумение редко обнаруживается в простой речи без метафор, что мы так редко можем объяснить прямо значение предмета, не говоря, что он есть нечто другое?
Том Теливер не был особенно-речист и не прибегал к метафорам, чтоб высказать свой взгляд на латынь: он никогда не называл ее орудием пытки, и только на следующем полугодии, достаточно подвинувшись в «Delectus», он относился про нее, как о «муке» и «свинстве». В настоящее время, когда от него требовали, чтоб он учил латинские склонение и спряжение, Том не мог представить себе ни причины, ни цели своих страданий, как будто он был невинная полевая мышь, нарочно защемленная в осиновом пне, чтоб вылечить скот от хромоты. Без сомнения, для образованных умов настоящего времени покажется невероятным, чтоб мальчик двенадцати лет, непринадлежащий, говоря строго, к массам, которым теперь представлена исключительная монополия невежества, не имел точной идеи, как это появилась латынь на земле; но, между тем, так было с Томом. Долго пришлось бы объяснять ему до окончательного пони мание, что существовал когда-то народ, который покупал и продавал овец и быков, и отправлял вседневные занятия жизни при посредстве этого языка и еще труднее было бы его вразумить, зачем должен он учиться этому языку, когда утратилась открытая связь его с современною жизнью. Сведение о римлянах, приобретенные Томом в академии мистера Якобса, были совершенно точны; но они не шли далее факта, что послание к римлянам находилось в Новом Завете, и мистер Стеллинг был не такой человек, который бы стал расслаблять и разнеживать ум своего воспитанника упрощениями и объяснениями, или который бы уменьшил укрепляющее действие этимологии, смешав с поверхностными, посторонними сведениями, обыкновенно сообщаемыми только девочкам.
