Странно, однако ж, что при этом сильном лечении Томь сделался похож на девочку, как никогда не бывал он прежде в свою жизнь. У него было много гордости, которая до сих пор как нельзя лучше уживалась на свете, презирая старого Гогльса и убаюкивая себя сознанием неоспоримых прав; но теперь та же самая гордость встречала только одни оскорбление и унижение. Том был довольно прозорлив и замечал, что мистер Стеллинг совершенно иначе пони мал вещи и пони мал их, Конечно, выше в глазах света, нежели люди, посреди которых до сих пор он жил, и что перед ним Том Теливер казался глупым, неотесанным. Он вовсе не был к этому равнодушен, и его гордости было теперь очень неловко; прежнее его самодовольство совершенно сглаживалось и в нем явилась девичья обидчивость. Он был очень твердого, чтоб не сказать упрямого характера; но в нем не было животной возмутительности и отчаяние: чувства человеческие брали перевес; и если б ему пришло на мысль, что он мог бы живее справиться с уроками и заслужить одобрение мистера Стеллинга, простояв несколько часов на одной ноге или постучав головою об стену или каким-нибудь другим добровольным подвигом самоотвержение в таком же роде, то он, Конечно, попробовал бы это средство. Но, нет, Том никогда не слышал, что подобные меры просветляли понятливость или укрепляли словесную память; а он не имел особенной склонности к гипотезам и экспериментам. Ему пришло в голову раз, что молитва помогла бы ему здесь; но каждый вечер он читал затверженные наизусть молитвы и его пугала новость ввести в виде импровизации прошение, на которое он не имел примера. Но в один день, когда он оборвался в пятый раз на супинах третьего спряжение, и мистер Стеллинг, убежденный, что это было уже небрежение, потому что это выходило из границ возможной глупости, прочел ему строгую мораль, указывая, что если он не воспользуется теперь дорогим случаем выучить супины, то он будет сожалеть о том впоследствии, когда вырастет, Том, в отчаянии, решил попробовать свое последнее средство; и в этот вечер, после обыкновенной форменной молитвы за своих родителей и «маленькую сестру» (он начал еще молиться за Магги, когда та была ребенком), и чтоб он завсегда мог исполнять заповеди Божии, он прибавил шепотом: «и дай мне помнить всегда мою латынь». Он остановился на минуту подумать, как молиться ему о Эвклиде: просить ли ему о том, чтоб его понять, или здесь была просьба более удобоприлагаемая к настоящему случаю. Но, наконец, он прибавил: «и внуши мистеру Стелиигу, чтоб он не заставлял меня учить Эвклида. Аминь».
