Снег покрывал лужайку против дома, берега реки мягкою пеленою, как тельце новорожденного ребенка; он лежал на каждой покатой кровле, оканчиваясь аккуратными бордюрами и выставляя с особенною резкостью во всей глубине колорита темно-красные наличники; тяжело висел он на ветках лавровых кустов и сосен, в заключение падая с них с потрясающим треском; он одевал белым покровом неровные поля с турнепами, на которых овцы представлялись темными пятнами; все калитки и ворота были завалены его холмистыми наносами, и забытые четвероногие животные стояли там и сям как будто окаменелые в неподвижной печали; в целом ландшафте не было ни света, ни тени; небеса казались одним спокойным, бледным облаком; не было также ни звука, ни движение, только одна темная река текла и стонала, как нескончаемое горе; но старое Рождество, смеючись, налагало это, по-видимому жестокое, очарование на целый внешний мир, потому что оно имело в виду осветить каждый дом новым блеском, усилить роскошь колорита внутри его и придать особенное наслаждение вкусу пищи; оно имело в виду подготовить приятное заключение, которое должно было скрепить первоначальные привязанности родства и придать особую приветливость знакомым лицам, чтоб они блистали, как сокрытое дневное светило. Такая доброта, однако, тяжело ложилась на бедных, бесприютных, и на дома, где не было ни этой теплоты в очаге, ни этого наслаждение в пище, где лица не светили радостью великого праздника, а, напротив, представляли свинцовый, безнадежный взгляд, ничего не ожидающей нужды. Но у старого праздника были добрые намерение; и если ему неизвестна была великая тайна, как благословлять всех людей беспристрастно, то это было потому, что отец его – время до сих пор хранит эту тайну в своем могучем, медленно бьющемся сердце для вечно-неизменной цели.
Рождество, однако ж, несмотря на свежее наслаждение Тома, казалось ему, далеко не было так весело, как бывало в прежнее время. Красные ягоды также обильно покрывали ветки остролистника, и он вместе с Магги убирал им окошки, камины и рамки картин в день праздника с таким же вкусом, как и в прежнее время, мешая густые красные грозди с черными ягодами плюща. После полуночи, под окошками послышалось пение, пение неземное, как казалось всегда Магги, несмотря на презрительные уверение Тома, что певцами были старый Пач, приходский дьячок с остальным церковным хором: она дрожала от священного ужаса, когда рождественская песнь прерывала ее сон, и действительный образ людей в фризовых платьях сглаживался перед светлым видением ангелов, стоявших на раскрытых облаках. Полночное пение выдвинуло настоящее утро из ряда обыкновенных дней; за завтраком, из кухни доносился запах горячего торта и эля; любимый гимн, зелень и короткая проповедь придали приличный праздничный характер церковной службе; и тетка, и дядя Масс с своими семью детьми похожи были на рефлекторов светлого огня в камине столовой, когда хозяева возвратились из церкви и обивали снег с своих ног. Плом-пудинг был так же точно безукоризненно-кругл и появился на столе, окруженный символическим голубым пламенем, как будто он был героически извлечен из подземного огня, куда забросили его желчные пуритане; десерт был так же великолепен с своими золотистыми апельсинами, коричневыми орехами, прозрачным, как хрусталь, яблочным желе и темною сливочною пастилою: во всех этих вещах Рождество нисколько не отступало от прежнего времени, как мог запомнить, по крайней мере, Том; единственным к нему прибавлением были снежки и катанье на коньках.
Рождество было весело, только не для мистера Теливера; он был раздражен, дерзок; и хотя Том всегда принимал участие в ссорах отца и чувствовал его оскорбление, но ему стало так же тяжело, как и Магги, когда мистер Теливер начал горячиться за десертом. Внимание Тома, до сих пор сосредоточенное на орехах и вине, было неприятно встревожено чувством, что на свете были злые враги и что жизнь взрослого человека не могла проходить без ссор. Том не был большой охотник ссориться, разве ссора могла скоро покончиться доброю дракою с противником, которого, по всей вероятности, он должен был побить; и раздраженная речь отца очень его беспокоила, хотя он никогда не объяснял себе его побуждений и никак не думал, чтоб отец мог быть неправ в этом отношении.
