– И сколько раз я ему говорила: что б ты ни делал, не тягайся никогда в суде! Что ж я могла более сделать? Я молча должна была смотреть, как мое состояние, состояние моих детей, мало-помалу проживалось. Ты не получишь и гроша от меня, бедный мальчик; но, поверь, это вина не твоей бедной матери.
Она протянула руку к Тому и жалобно смотрела на него своими, почти детскими голубыми глазами. Бедный мальчик подошел к ней и порадовал ее; она повисла на его шее. Впервые подумал Том об отце с некоторою горечью. До сих пор он считал прекрасным все, что ни делал его отец, по той простой причине, что он был его отец; но теперь жалобы матери возбудили его природную наклонность всех осуждать: он начинал негодовать уже не на одного Уокима. Быть может, действительно отец его разорил свое семейство и сделал его предметом презрение; но он твердо был уверен, что недолго будут говорить с презрением о Томе Теливере. Природная твердость и сила его характера начинали проявляться, возбужденные негодованием на теток, и чувством долга, заставившим его быть человеком и заботиться о спокойствии матери.
– Не сокрушайтесь, матушка, – сказал он нежно: – я скоро буду в состоянии наживать деньги; я найду себе какое-нибудь занятие.
– Да благословит тебя Бог, дитя мое! – отвечала мистрис Теливер, несколько успокоенная; но, взглянув на вещи, она прибавила: – мне бы дела не было до остальных вещей, только бы сохранить то, что замечено моим именем.
Магги смотрела на эту сцену с возраставшим негодованием, Упреки ее отцу – отцу, лежавшему как бы мертвым, не далеко от них, уничтожили совершенно всю ее жалость к горю матери о потерянных скатертях и фарфоре. Но ее негодование еще более усилилось тем, что Том один разделял с матерью общее горе; ее как бы забыли. Она так привыкла к тому, что мать ее обыкновенно ни во что не ставила, что это ее уже не терзало; но малейшее подозрение, что Том разделял, хотя бы безмолвно, низкое мнение о ней ее матери сильно оскорбляло ее. Привязанность бедной Магги далеко не простиралась до забвения самой себя – нет, кого она любила, у того и требовала любви. Она не выдержала и, наконец, – воскликнула взволнованным, почти грубым голосом:
– Матушка! как вы можете так говорить? как будто вы дорожите только теми вещами, на которых стоит только ваше одно имя, а не также имя отца? Как вы можете думать о чем-нибудь другом, кроме него, когда он лежит бесчувствен и, быть может, никогда более не будет с нами говорить? Том, ты бы должен меня поддержать, ты бы не должен позволять кому бы то ни было осуждать отца.
Магги, сказав это, задыхаясь от горя и негодование, поспешно вышла из комнаты и заняла свое прежнее место, на постели отца. Она чувствовала, что никогда его так не любила, как теперь, при одной мысли, что люди будут его порицать. Магги ненавидела порицание: ее порицали всю ее жизнь, и что же из этого вышло, как не озлобленность ее характера. Отец ее всегда за нее заступался, всегда ее извинял, и это воспоминание о его нежной привязанности; было так сильно, что она готова была все претерпеть ради него.
Том был несколько поражен выходкой Магги, вздумавшей учить его и мать, что им делать. Он думал, что она могла бы, наконец, выучиться чему-нибудь лучшему, чем принимать на себя такой повелительный вид. Но вскоре, войдя в комнату отца, он был так тронут виденным там, что неприятное впечатление тотчас исчезло. Магги же, увидев, как он был тронут, подошла к нему, обняла его – и бедные дети забыли все на свете, кроме того, что у них был один отец и одно горе.
На другой день в одиннадцать часов утра тетки и дяди должны были собраться на совещание. В большой гостиной был затоплен камин; и мистрис Теливер со смутным ожиданием чего-то торжественного, чего-то вроде похорон, собственноручно развернула кисти звонков, отстегнула занавесы, расправив их красивыми складками. Бедная женщина грустно качала головой, смотря на гладко-выполированные ножки и верхушки столов; они так ярко блестели, что сама сестра Пулет не могла бы ничего сказать против них.
