Один мистер Дин не мог приехать: он отлучился из дому по делам; зато мистрис Дин явилась в назначенный час, в том самом красивом гиге, управляемом ливрейным лакеем, который, так хорошо раскрыл некоторые непонятные черты ее характера ее приятельницам в Сент-Оггсе. Мистер Дин так же скоро возвышался в свете, как мистер Теливер разорялся, так что у мистрис Дин додсоновское белье и серебро заняли совершенно второстепенное место, посреди более изящных вещей, купленных в последнее время. Эта самая перемена в положении произвела некоторую холодность между мистрис Глег и ее сестрой. Мистрис Глег чувствовала, что Сусанна делается подобной всем другим и что скоро уничтожится совершенно-истинный дух Додсонов, живший только теперь в ней одной, да, быть может, еще в ее племянниках, поддерживавших имя Додсонов в наследственной, семейной земле, там далеко – в Волдам. Обыкновенно, люди, живущие далеко, считаются совершеннее тех, которых мы ежедневно видим; совершенно излишне поэтому изыскивать причину, почему Гомер назвал эфиоплян «совершенными», взяв в соображение их географическое положение, и малые сношение их с греками.
Первая приехала мистрис Дин, и когда она уселась в большой гостиной, то мистрис Теливер пришла к ней тотчас же сверху. Лицо этой последней было измято, точно, будто она много плакала, хотя мистрис Теливер и не могла много плакать, исключая разве когда дело доходило до потери ее мебели и драгоценностей; но она хорошо пони мала, что ей неприлично быть спокойной в теперешних обстоятельствах.
– О сестра, сестра! – воскликнула она, входя: – что это за свет! только горе и лишение!
Мистрис Дин славилась тем, что умела при известных случаях произнести хорошо обдуманную речь, которую потом она непременно повторяла мужу, спрашивая его: не отлично ли она – сказала? И тут она тотчас подхватила:
– Да, сестра, свет переменчив и мы не можем ручаться за завтрашний день. Но надо быть на все готовым и всегда помнить, что если нас постигает несчастье, то это не без причины. Мне очень тебя жаль, как сестру; и если доктор велит мистеру Теливеру есть желе, то, пожалуйста, уведомь меня: я с радостью тебе пришлю. Ему необходимо хорошее ухаживание и не терпеть недостатков ни в чем, покуда он болен.
– Благодарствуй, Сусанна! – сказала мистрис Теливер несколько уныло и вынимая свою толстую руку из худенькой руки своей сестры.
Но еще и разговора не было о желе.
– Да, прибавила она: – у меня там, наверху, стоит дюжина хрустальных стаканчиков для желе, и никогда более не придется мне их употреблять.
Ее голос несколько дрожал, но раздавшийся звук колес обратил на себя ее внимание. Мистер и мистрис Глег вошли в комнату, вскоре после них явились и мистер и мистрис Пулет.
Мистрис Пулет взошла, плача навзрыд: это была ее обыкновенная манера выражать свой взгляд на жизнь вообще и на каждое частное событие в особенности.
Что касается мистрис Глег, то накладка ее была растрепаннее обыкновенного; платье ее невольно напоминало о своем недавнем подновлении: этим она хотела возбудить в Бесси и ее детях чувство совершенного смирение.
– Мистрис Глег, не хотите ли вы сесть у камина, – сказал ее муж, не желая занять самое покойное место во всей комнате, не предложив его прежде ей.
– Вы видите, что я уже села, мистер Глег, – отвечала эта умная женщина: – если вам нравится, вы можете жариться сколько душе угодно.
– Ну, а каков наш бедный больной? – добродушно спросил мистер Глег.
– Мистер Тернбуль нашел, что ему гораздо лучше сегодня, – отвечала мистрис Теливер: – он уже приходит в себя и говорил со мною, но еще не узнает Тома, смотрит на него будто на чужого, хотя однажды он что-то говорил про Тома и его пони. Доктор говорит, что у него память пропала о последних годах, он только помнит старину, и Тома не узнает, потому что представляет его себе ребенком. Ах, Господи!
– Не водяная ли у него в голове? – сказала тетка Пулет, отворачиваясь от зеркала, у которого она поправляла свой чепчик. – И вряд ли он встанет, когда-нибудь; да если и встанет, то верно впадет во второе детство, подобно тому, как бедный мистер Кар! Его, несчастного, кормили с ложки, точно трехлетнего ребенка. Он совсем не мог ходить, но зато у него было кресло на колесах, в котором его возили; а ты вряд ли будешь иметь для мужа такое кресло и человека, чтоб его возить.
– Сестра Пулет! – строго сказала мистрис Глег: – мне кажется, мы сюда собрались для совещание о том, что нам делать в эту минуту, когда все наше семейство обесчещено, а не для того, чтоб толковать о посторонних людях. Мистер Кар, по крайней мере, сколько я знаю, не был нам родственником, и даже мы не имели с ним никаких связей.
– Сестра Глег, – жалобно отвечала мистрис Пулет, принужденно натягивая перчатки: – если вы хотите сказать что-нибудь непочтительное о мистере Каре, то прошу вас не говорить при мне. Я знаю, что он был за человек, прибавила она со вздохом: – бедный, он в последнее время так трудно дышал, что слышно было за две комнаты.
