Провожая взглядом удаляющийся силуэт, Катя с облегчением вздохнула: хорошо, что спрятаться догадалась. С таким вообще шутки плохи! Потому что это – жуткий Карачун, самый жестокий из зимних духов. Ни одного встречного мимо не пропустит: сдавит в своих объятиях, проморозит насквозь и жизни лишит.
Девочка выбралась из укрытия и поспешила дальше. В висках частым пульсом стучала только одна мысль: время на исходе, время на исходе, время на исходе! А ну, как коварный план нечисти удастся, и оно остановится! Тогда все хорошее закончится?! Совсем?! Ни весна не наступит, ни капель не зазвенит, ни проталинки не проклюнутся! Птицы петь перестанут, листва – зеленеть, солнце – щедрым теплом одаривать! Б-р-р! От таких дум ей стало еще холоднее.
Тут по полям и косогорам опять покатился гнетущий гул. Бум-м, бум-м, бум-м слышалось отовсюду. Следом за ним снова возник визгливый голос. Правда, на этот раз произносимые им слова прозвучали вполне отчетливо.
– Сильнее заковывай, сильнее! Все и вся! – с истеричными нотками звучал он откуда-то из темноты. – Мороза наддай, мороза!
Расслышав тональности голоса, Катя, наконец, поняла, кому он принадлежал. Озему!
– Разве в облачную погоду настоящий мороз дашь? – донесся в ответ сварливый голос Деда Трескуна. – Небо вон сплошь затянуто.
– Эй, Позвизд! – тут же завопил Озем. – Хватит градом развлекаться, времени совсем не осталось! Запрягай живо свои бури и ураганы, тучи разгоняй!
Шелест рушившейся сверху ледяной крупы разом прекратился. Вместо него что-то взвыло, взревело и понеслось вверх. Под напором буйных ветров плотная облачность дрогнула и, будто спасаясь бегством, поспешно подалась в стороны. Не прошло и минуты, как небосклон прояснился.
Его по-зимнему черный бархат был сплошь усеян звездами, которые выглядели кристалликами льда. В центре с царственным видом распласталась луна. Окутанная морозным ореолом, она светила так ярко, что девочка после долгого пребывания в темноте и снежной круговерти остановилась и ненадолго зажмурилась.
Когда она снова открыла глаза, то увидела завораживающую картину. Все окрест было белым-бело. Снега, укутавшие землю и реку, переливчато искрились в лунном сиянии. Стоявшие по берегам ветлы отбрасывали пронзительные узорчатые тени, а их кроны бугрились шапками пышного покрова. Кругом стояла изумительная звенящая тишина. На короткий миг девочке даже почудилось, что ни беспроглядной темени, ни пурги, ни зловещих теней вовсе и не было. А была лишь только эта упоительная зимняя благодать, которой она не раз любовалась сквозь окна уютного и пронизанного теплом бабушкиного дома.
Бум-м, бум-м, бум-м – выводя ее из радужных воспоминаний, вновь покатилось по-над берегом. От ударов ледяного молота Трескуна холод резко усилился. Катя встрепенулась и поспешила дальше. Но не успела сделать и полдюжины шагов, как была вынуждена замереть. Под ее ногами промороженный снег захрустел так, что, казалось, звуки шагов были слышны за версты вокруг. Она настороженно огляделась. Нет, все вроде бы продолжало оставаться по-прежнему. Ни Озем из-за сугроба не выскочил, ни Трескун не набросился. Понимая, что время неумолимо истекает, и праздники вот-вот закончатся, девочка бросилась вперед во всю прыть. И только сейчас заметила, что берега значительно сблизились, превратив речку в речушку.
«Значит, скоро исток», – решила Катя и, собравшись с силами, побежала быстрее.
Заснеженное русло, плавно вильнув из стороны в сторону, принялось загибаться резкой излучиной. Следуя им, девочка обогнула мыс берега и тут же невдалеке перед собой увидела какое-то сооружение. Но разглядеть его более подробно не было никакой возможности, потому что нависшая за ним луна светила прямо в глаза и превращала его в неразборчивую высокую тень. Желая понять, что это такое Катя приблизилась.
Подойдя почти вплотную, она сообразила, что перед ней – мельница. Девочке показалась, что эта точь-в-точь похожа на ту, которая была изображена на старинной почтовой открытке, хранившейся в бабушкином комоде. В прежние времена она располагалась на берегу неширокой речки Коломенки в пригороде, звавшемся Запруды. Хотя, конечно, вряд ли. Столько подобных мельниц было установлено по берегам рек и речушек необъятного края, не перечесть! Но все равно от этой мысли на душе потеплело – будто снова в родном городе очутилась.
Складывалось впечатление, что мельница была очень старой и, по-видимому, давно заброшенной. Ее покосившийся остов с трудом выдерживал скопившийся на крыше снег, а потемневшие от времени выщербленные доски кое-где расходились, образуя широкие щели. В выступавшей над поверхностью реки части колеса не хватало нескольких лопастей. Уцелевшие же были настолько источены от неустанной многолетней работы, что местами едва превосходили толщиной бумажный лист.
