– Его величество отправил меня с деньгами в одно сомнительное заведение, и помощник владелицы сказал, что вы позабыли это у него.
Глаза шерьера расширились, и он невольно улыбнулся: даже в такой сложной ситуации Реми не забыл о маленьком человеке, за которого волновался и которому был обязан.
– Как он там? – спросил Микель.
– О, у него все прекрасно, – равнодушно ответил слуга. – Его собака облаяла меня. Кажется, я не понравился ей.
Микель был рад это услышать, хотя вопрос его относился вовсе не к старому беззубому Пьеру. Он печально вздохнул, поблагодарил слугу и направился в свою комнату. Еще в коридоре он заметил людей, выносящих оттуда его вещи.
– Что происходит? – возмутился он. – Куда вы все это несете?
Один из слуг обернулся и снисходительно произнес:
– Его величество сообщил, что отныне вы лишены милости быть его личным шерьером и жить в комнате по соседству. Поэтому до вашего отъезда все вещи приказано перенести в комнату господина Карла, где вы и будете ночевать ближайшие дни.
Микель на миг замер, но тут же рассмеялся во весь голос. Это было настолько в духе Реми – обидеться из-за мелочи и устроить обидчику показательную порку. Что ж, сделать с этим шерьер ничего не мог, а потому смирился и последовал за слугами в отцовскую комнату.
Там уже стояла вторая кровать, а немногочисленные вещи парня аккуратно сложили на тумбе. Когда слуги вышли, он уселся на матрас, поднял глаза… Реми благосклонно улыбался ему со знакомого портрета. Неужели обиженный король расстарался, чтобы еще раз побольнее уколоть его? Однако, глядя на портрет, вместо привычного дискомфорта Микель почувствовал прилив ностальгии. Прошло не так много времени с его приезда во дворец, но каждый день был настолько наполнен событиями, что, казалось, он провел здесь годы.
Он подошел ближе и провел рукой по холсту. Затем решительно взялся за раму и снял картину со стены, чтобы убрать ее с глаз долой. Как вдруг нечто заставило его застыть на месте. Там, где секунду назад висел портрет, обнаружилась дверца. Деревянная поверхность была покрыта изображениями зверей, рыб и птиц. Микель сразу узнал язык морского народа.
– А вот это уже интересно, да, Реми? – обратился он к портрету.
Картина тут же была отставлена в сторону. Все свое внимание Микель направил на дверцу. Очевидно, чтобы открыть ее, надо было подобрать комбинацию картинок. Добрые двадцать минут он провозился, пытаясь разгадать хитроумный код, пока совсем не отчаялся. Видимо, сегодня был не его день. Неподдающаяся загадка упала на его истерзанные нервы последней каплей.
– Откройся, чертова деревяшка! – Он рассерженно стукнул кулаком по дверце и с неожиданной легкостью проломил ее.
Кулак увяз в трухлявых щепках. Микель разжал его, чтобы вытянуть ладонь, и пальцев его коснулось что-то теплое, мягкое и невероятно нежное. Он засунул руку глубже и нащупал лежащий в нише предмет. Сердце его пропустило удар.
С почти нечеловеческой осторожностью расширив проем, Микель вынул из тайника пушистую накидку, черную и искристую, словно звездное августовское небо. Сомнений не осталось: он точно знал, что именно обнаружил, и все же не мог в это поверить. Находка так поразила его, что юноша не заметил, как за спиной бесшумно отворилась и закрылась дверь.
– Микель?
Голос вошедшего заставил его вздрогнуть и отскочить к противоположной стене.
– Как это понимать? Чья она? – прижимая к груди накидку, отчаянно воскликнул парень.
– Полагаю, пришло время нам с тобой поговорить. Как взрослым серьезным людям. – Сведенные к переносице брови впервые на памяти Микеля расправились. Карл тяжело выдохнул и потер усталые глаза. – Или же как отцу и сыну.
Пристально глядя на отца, Микель вцепился в накидку так, словно от ее сохранности зависела его жизнь. Карл преградил ему путь.
– Я был о тебе лучшего мнения, – выплюнул парень. – Я забираю эту вьевию с собой. Во что бы то ни стало найду хозяина и верну ее. Отойди!
Отец не сдвинулся с места. Глубоко вздохнув, он произнес:
– Я бы и рад вернуть ее, но хозяйка давно погибла. Эта вьевия принадлежала твоей матери, Микель.
Юноша потерял дар речи. Он растерянно переводил взгляд с накидки на отца.
– Не может быть, – еле выдавил он. – Как… Почему она у тебя?
– Когда мы решили стать парой, она отдала ее мне в знак доверия. Как видишь, я сберег ее подарок.
– Ты… Ты сам не понимаешь, что попало тебе в руки! Что ты наделал, что же ты натворил, отец… – забормотал Микель, и из его глаз против воли хлынули слезы.
– К сожалению, понимаю. – Карл потянулся, чтобы коснуться сына, но тот сразу сделал шаг назад. – Послушай, мы никогда не говорили о твоей матери, но я пел тебе колыбельную о ней. Ты помнишь?
Микель помнил. Не так давно он пел эту песню Реми.
