– Или кто-то другой, кого Прохор Глухов мог принять за Стасика.
– Что ты хочешь сказать?
– Знаешь что, капитан, давай-ка мы с тобой проедем к тебе в райотдел и еще раз побеседуем с нашим пареньком, только уже вместе. Есть у меня одна мыслишка на этот счет.
Через несколько минут Зверев и Зубков уже ехали в ближайший РОВД на вызванной им дежурной машине.
Мрачный кабинет с портретом Круглова[7] на стене, обтрепанная мебель; на столе, помимо черного массивного телефона, печатной машинки «Райнметалль» и настольной лампы с помятым плафоном, навалена целая кипа бумаг; на тумбочке по соседству помутневший графин, два пожелтевших стакана и откупоренная и недоеденная банка тушенки. Через тонкие стены время от времени слышались чьи-то гулкие шаги, ругань и телефонные трели – все это заставляло Зверева кривить лицо, поджимать губы и морщиться. Сейчас Павел Васильевич сидел на скрипучем стуле в уголочке уже примерно десять минут и жутко хотел курить. Однако курить он не стал и о том же попросил Зубкова.
Причиной тому, что оба воздержались от столь привычного и любимого дела, было то, что Зверев решил оценить степень болезни подозреваемого. «Если начать курить сейчас, то в комнате будет запах дыма, а я хочу в полной мере ощутить то амбре, которое исходит от нашего Стасика», – пояснил Зверев. Зубков, хоть и со скепсисом отнесся к просьбе Зверева, тем не менее ее выполнил.
Когда дверь отворилась и хмурый сержант привел в кабинет высокого худощавого парня, Зверев сглотнул и невольно поморщился. Даже на расстоянии два метра, именно столько было от майора до севшего в середине кабинета под лампой арестованного, неприятный запах нечистого тела ощущался, вне всякого сомнения. Гулько заметил, что Павел Васильевич поморщился, скривил лицо и сгорбился. Зверев почувствовал себя неловко, снова сглотнул и теперь уже не стал себя ограничивать в плане курения. Он кивнул Зубкову, сунул руку в карман и достал «Герцеговину Флор». Зубков тоже достал из ящика «Казбек», оба закурили.
Лет восемнадцати, хотя из-за своей худобы Стасик Гулько выглядел почти мальчишкой. Большие глаза с длиннющими ресницами, правильные черты лица, тонкие губы и высокий лоб. Если бы не пустой взгляд и постоянно приоткрытый рот парня, то его вполне можно было назвать красивым. На парне был надет засаленный свитер, брюки с вытертыми коленками, шнурок одного из ботинок был порван и связан в двух местах двойным узлом.
– Ну что, Гулько, признаваться будем? – задал свой первый вопрос Зубков.
Парень еще сильнее согнулся.
– В-в-в чем? – Голос Стасика был несколько визгливым и скрипучим.
Парень, который сейчас сидел перед Зверевым, напомнил майору Ваньку Корнеенко, тоже заику и тоже страдающего отставанием в развитии. Тогда Зверев был воспитанником детского дома на Интернациональной.
Всем известно, что детдомовские мальчишки редко отличаются особой чувствительностью, зато любят повеселиться. Не исключением был и сам Зверев, но несправедливости он никогда не терпел.
Однажды, увидев, как несколько ребят из соседнего отряда окружили за баней Ваньку и стали отвешивать ему подзатыльники, Пашка Зверев подошел и потребовал, чтобы парня оставили в покое. Трое молодых изуверов и не подумали подчиниться, и когда один из хулиганов – Ленька Рыбников по прозвищу Карась – дал Ваньке увесистого пинка, Зверев тут же бросился на него. В той драке Звереву выбили зуб и сломали ребро, однако Ваньку с тех пор прочие ребята не решались трогать. Пока Зверев предавался воспоминаниям, Зубков повторно задал Стасику тот же вопрос:
– Будешь, говорю, признаваться в убийстве Прохора Глухова?
– Я ж-ж-же сказал, ч-ч-что не убивал…
Зверев перехватил инициативу:
– Скажи мне, Стас, в день убийства слепого музыканта ты убирался в номерах?
Парень закивал:
– Я всегд-д-да убираюсь в номерах…
– Две молодые женщины, они проживают в номере двадцать семь, ты у них убирался в тот день?
– Д-д-а.
– А в какое время это было?
– Н-н-не помню.
Зубков тихо сказал:
– Лучше бы ты это вспомнил.
Зверев задал следующий вопрос:
– Ну, хорошо. Тогда постарайся вспомнить, не случилось ли чего необычного в тот день.
– Н-н-ничего н-н-не случилось.
– Хорошо, тогда, может, это было накануне, у тебя в последнее время не пропадали вещи? Ну, например, куртка или пиджак…
Парень сдвинул брови и вдруг вытянулся в струнку.
– Х-х-халат! Это был халат.
Зверев оживился.
– То есть накануне убийства Прохора Глухова ты потерял свой халат?
– Е-е-его украли!
– Ты в этом уверен?
– Д-д-а. Он висел в моей п-п-подсобке. И к-к-кто-то его украл. Я никогда не з-ззапираю п-п-подсобку, и поэтому халат украли. У м-м-меня иногда крадут вещи, чтобы выбросить их.
– Ты не догадываешься, кто это мог сделать?
– Н-н-ет.
Зверев посмотрел на Зубкова.
– Ну что, теперь ты догадываешься, что могло произойти?
– Имеешь в виду, что кто-то надел халат Стасика и вошел в гримерку к Глуховым, чтобы Прохор решил, что это вошел Гулько? – Зубков недовольно хмыкнул. – Если парня действительно подставили, то это мог сделать кто угодно.
Дверь распахнулась, и в кабинет вбежал Елизаров:
– В «Эльбрусе» нашли еще один труп!
