Как литературные герои, они тоже окружены литературными «взрослыми» людьми, персонажи есть и хорошие, и плохие, но очевидных глупостей в воображаемом, сочиняемом мире нет. Впоследствии я понял, что очевидных глупостей в воображаемом мире литературы нет по тем же самым причинам, по которым прямая музыкальная фальшь под перо композитора не попадет. Тогда же я был подростком и воображаемый мир, в котором как бы рисуется всякое, но рисуется ясно без фальши, и даже фальшь, присущая негодному герою как его особенная черта, изображается писателем без фальши – этот искусственный мир понятнее, яснее и ближе был для меня, чем отчетливо лживый реальный мир. Если персонаж в книге лжет, то он лжет другому персонажу, но не читателю, не мне. В реальности же люди лгут мне, а кому же понравится это. Не имея по возрасту способностей разобраться в этом во всем, не анализируя свое поведение вообще, я отворачивался от реального мира и погружался в воображаемый мир.
Среди моих мечтательных развлечений на скучных уроках было порой и такое: изобретал я школу, в которой программа была бы разумной, а методика прохождения дисциплин имела бы принципиальную основу в живой непосредственности занятий в кружках. Это была всего лишь игра со скуки в уме, но вот спустя много-премного лет, во время перестройки еще живых развалин СССР на новый «свободный» лад известный телеведущий Владимир Познер рассказывал в одной из своих передач о своих родителях, переездах семьи из одной страны в другую, о школах и «университетах» своих. В частности, он подробно рассказал о школе с оригинальной методикой преподавания в Нью-Йорке, в которой он во время своего тинэйджерства имел удовольствие быть учеником. Слушая тот рассказ, я не верил своим ушам – мы с товарищем Познером, оказывается, учились в очень похожих школах: он в далеком Нью-Йорке реально, я – воображаемо в СССР.
Некоторые читатели могут подумать, неужели в стране совсем уже не было школ для особо одаренных детей? На это отвечу я так.
Особо одаренным ребенком я не был, в методическом отношении все мои отличия от одноклассников были следствием пристрастия к чтению и суммы рано прочитанных книг. О мистике и размышлениях о сути бытия я не рассказывал никому (никто и не догадывался об этом со мною поговорить) а направляли в такие школы, если они и были, отличников прежде всего. Я же отличником не был и не стремился им быть. Ночью из мистического любопытства по пожарной лестнице на крышу шестиэтажного дома я лазал.
В пионерских президиумах – не сидел.
Первоначально я не обращал никакого внимания на комсомольские организации в школе, но когда уже в моем классе началась-поехала кампания по вступлению в комсомол, то я увлекся этой идеей и размечтался было о том, что вот теперь наиболее продвинутые ученики старшего 8-го класса нашей школы станут товарищами по комсомолу своих молодых учителей, и мы с ними на комсомольских собраниях станем совместно обсуждать наши внутришкольные проблемы и вместе работать над решением их. Как обычно, ни с кем из «старших товарищей» я такими мыслями не поделился, и никто не мог развеять этот мираж. В то время я как раз учился во второй школе, которая вообще была сформирована незадолго до этого именно как восьмилетка от нуля, и мы становились поэтому первыми школьниками-комсомольцами в ней. Так что даже и простого примера школьной комсомолии не было в натуре передо мной.
Я не скажу, чтобы кампания приема в комсомол была бы совсем уж убогой – наоборот, вроде прилично все это прошло. Но вот я узнал, что общие, единые комсомольские организации в школах если и были когда-нибудь в нашей стране, то во времена Павки Корчагина, не иначе, а с тех пор уже много воды утекло в реке под названием «социализм». Наша ученическая комсомольская организация оказалась организованной от учительской комсомолии отдельно, ни о каких совместных собраниях и речи быть не могло, и это сразу погасило мой интерес. В последующие годы в третьей школе я был вполне пассивным членом организации, из поручений вешали на меня только выпуски стенгазет (что, впрочем, нравилось мне) а также по линии физического кружка с двумя-тремя товарищами и официальным письмом от школы ездили мы по «ящикам» нашего городка и звонили из проходной в заводской комитет комсомола. Там уже знали о нас и обеспечивали в порядке шефской помощи разной лабораторной мелочевкой, которая заводу не стоит практически ничего, но для школьно-кружковских самоделок очень бывает нужна. Но я не думаю, что для таких поручений хоть какое-то значение мог иметь мой комсомольский билет, да и билеты моих товарищей тоже.
Однажды, к моему огромному удивлению, я оказался участником одного происшествия, смысла которого я до сих пор не пойму. Поэтому будем условно считать, что это было нечто такое, непонятно конкретно нам что.
