Как-то раз в разгар учебного года один из школьных авторитетов обошел некоторых школяров и предложил вечером часов в семь подойти в кабинет директора, но никому об этом не говорить. В кабинете директора собралось со всей школы, ну, вроде как десять так человек. Там был незнакомый парень, внешне, по одежде и по манерам – ни дать ни взять электрик, идущий со смены домой. Директор представил его собравшимся как офицера милиции (вроде бы лейтенант, точно не помню уже.) Этот «простой рабочий парень» преобразился и в четких, ясных выражениях, уверенно и абсолютно правильно применяя профессиональную, юридически ясно осмысленную речь, сообщил нам о серии весьма вредных преступлений, следы которых по оперативным данным приводят в наш микрорайон. Похоже на то, что преступник тут же и живет, знает каждую дырку в заборах, а местные жители давно примелькались ему. Недооценивать противника не надо.
Как ни маскируйся, он может заметить избыток оперативного состава в микрорайоне и лечь на дно. Мы же, как местные школьники, тоже примелькались ему, тем более что мы вечно что-нибудь затеваем, лазаем, деремся, собираем металлолом и вообще в микрорайоне свои. Наша задача такая: покрутиться на месности до конца операции час-полтора, ни во что не вмешиваться и в оба глаза повсюду смотреть. Заметив что надо, немедленно в точку связи ему сообщить.
Эта песенка была так уверенно спета, что никто и не усомнился из нас. Я прокантовался до отбоя операции в своей зоне ответственности (угол соседнего со школьным двора, знакомый проход со школьной территории через качающуюся доску в заборе) ничего подозрительного не обнаружил и тем исполнил свой долг. Через несколько дней нам также полуофициально сообщили, что преступление раскрыто, преступник найден, милиция нас благодарит. Более того, преступник оказался женщиной, ее ребенок учится в нашей же школе в пятом классе, и когда это вскоре стало известно всем, он был еще среди нас. Его обступила любопытная школьная братия, он очень смущался, он стал героем на час. Я с брезгливостью прошел мимо этой оравы, мельком взглянув на него. Наше участие не афишировали, а я в мыслях своих был настолько от мира далек, что даже не думал о причинах отсутствия каких-либо «грамот», благодарности в приказе по школе всем участникам операции итп.
Эта история ушла после школы в тень, и вот теперь, вспоминая ее, я подвергаю ее сомнению уже потому, что времена Павки Корчагина, когда партия абсолютно верила комсомольцам, а комсомольцы 16-лет с отвагою шли на все – те времена закончились тогда уже давно, и вряд ли начальники под свою ответственность разрешили бы привлечь неподготовленных несовершеннолетних «детей» к какой бы то ни было «операции» вообще. Не было ли это своеобразным научно-исследовательским экспериментом, маневрами, родом учений? Но как же тогда сын преступницы пятиклассник? Или низовые начальнички-милиционеры, страдающие избытком инициативы, провели этот номер на свой страх и риск, а затем заметали ответственность под ковер? Во всяком случае, из этого следует, что руководители школы зачисляли меня в ученический комсомольский актив.
Некоторый косвенный свет на это происшествие могло бы пролить описание характера того преступления, но всякий косвенный свет создает лишние тени, и мемуары превращаются в чисто литературный рассказ. Ничего не поделаешь, эта история так мало интересовала меня тогда, что я не запомнил деталей, и здесь я пишу о ней как о самом ярком эпизоде моего участия в школьных комсомольских делах, если не считать случая, когда я нарисовал для стенгазеты столь совершенную карикатуру на одну двоечницу в нашем классе, что она, карикатура, до такой степени восхитила всех и саму ту двоечницу тоже, что некий верзила безбашенный тут же на глазах всех почитателей моего таланта выхватил ее перочинным ножом из стенгазеты и очарованной модели вручил. Поскольку та колоритная ровесница интересовала меня только как художника и не более того, то я, как художник, этим доказательством признания моего искусства был польщен. Во всяком случае, таинственные прогулки поздними вечерами во тьме подъездных железнодорожных путей предприятий и лазание по платформам с огромными фигурными литьевыми формами и отливками на них запоминались мне ярче, чем тот комсомольский рейд.
