– Я умоляю Ваше Величество простить мне мою настойчивость, с которой я стараюсь защититься, и живость моих выражений, которые в любых других условиях были бы совершенно неуместны.
– Я все забыл. Где вы думаете остановиться?
– Сир, в Триесте.
– Ладно, ожидайте здесь, и время от времени напоминайте мне о нашей беседе. Я получил письма из Вены, которые меня убеждают, что дела в моем театре идут из рук вон плохо, что мои актеры терпят всякого рода притеснения и интриги; не могли ли бы вы подсказать мне средство покончить с этими дрязгами?
– Ваше величество может теперь судить, я ли разжигаю все эти неприятности и происки.
– Я это вижу, да, я это вижу.
– Прежде всего, Сир, следует устранить причины зла.
– Назовите мне главные.
Он сел и, взяв перо, записывал более часа под мою диктовку главные реформы, которые я предлагал провести Главному Интендантству, одобряя их.
Он снова меня заверил, что он меня не забудет, пообещав, что вскоре я получу от него вести, и выказал доброту, спрашивая, не нуждаюсь ли я в деньгах. Хотя и будучи почти без средств, я, из самолюбия, ответил, что нет. Он вышел, в твердой надежде увидеть в скором времени, что мои дела примут наилучший оборот. Предаваясь самым радужным иллюзиям, я увидел этого властителя в ином свете. В моих глазах, это был человек, недостойнейшим образом вводимый в заблуждение коварными советчиками, находящийся под влиянием подлых куртизанов, который, однако, будучи предоставлен самому себе и опираясь на свой благородный нрав, готов поспешить исправить то зло, которое невольно совершил. С этими мыслями я оставался неделями в полнейшем душевном спокойствии. Такого времяпрепровождения было достаточно, чтобы опустошить кошелек поэта, который никогда не был богачом, никогда не имел привычки к бережливости и кончил тем, что прибег к помощи своей семьи.
Истощив свой кошелек, я начал распродавать свой гардероб; исчерпав этот ресурс, я кончил тем, что вынужден был прибегнуть к помощи друзей, у которых встретил, однако, равнодушие и холодность. Все повернулись ко мне спиной; те, что меня выслушивали, ограничивались тем, что давали мне советы, либо грузили меня упреками в легкомысленности моего поведения. Соотечественник, к которому я относился как к брату и кормил несколько месяцев его и его семью, сделал блестящую карьеру, сделавшись банкиром в Неаполе. Полагая, что он не настолько жестокосерд, чтобы отказать мне в сотне пиастров, я осмелился написать ему и попросить эту сумму, с условием вернуть ее в течение трех месяцев.
Вот его ответ:
«Мой дорогой да Понте, тот, кто одалживает денег своему другу теряет деньги и друга, а я хочу сохранить то и другое».
Этот человек, столь благоразумный, умер молодым и вдали от семьи. Если бы все те, что похожи на него, кончили так же, не было бы столько в этом мире эгоистов! Его отказ лишил меня желания обращаться к другим. Я постарался по возможности скрывать мое печальное положение, чтобы не дать повода вновь торжествовать моим врагам.
Граф Брижидо мог бы в этом случае облегчить мое невезение, но, из ложной гордости, я не решался к нему обратиться. В дальнейшем, он был настолько добр, что упрекнул меня в этом. Благородный и щедрый соотечественник, который единственный не избегал общества человека, которого все его друзья покинули, догадался о моем положении и принял во мне достаточно непосредственное участие, придя на помощь. Он был не слишком богат, а я недостаточно нескромен. Все, что я получил от него, это лишь тяжесть на сердце. Если бы еще я страдал один! Каждый раз, когда я усаживался за стол, мое сердце разбивалось от мысли о несчастных созданиях, которым я не в состоянии помочь, и которые, вдали от меня, находятся, быть может, во власти мук голода! И эта ужасная нищета длилась три месяца!
Наконец, театральный сезон привел в Триест обыкновенную труппу певцов. Импресарио попросил меня помочь с постановкой «Музыкальной пчелы», оперы, которую я сочинил в Вене, и которая ему понравилась настолько, что он согласился ее купить; как ни была мала сумма, что он мне предложил, она оказала мне большую поддержку.
