Мать, сын и свояченица зааплодировали этой импровизированной сцене; но моя радость и, смею сказать, радость Нэнси были таковы, что лишили нас слов. Я покинул дом в состоянии, которое трудно описать. Все мои богатства в этот момент составляли пять пиастров; у меня не было ни должности, ни даже надежды ее обрести, и гнев отца, взрыв которого был вызван этим письмом, совершенно неспособен был меня ободрить и породить хоть малейшую надежду на жертву с его стороны; но я любил, был любим, и это единственно позволяло мне осмелиться на все и прикрыть глаза на остальное.
Шесть месяцем протекло с момента моей беседы с императором. Мне казалось, что прошло достаточно времени, чтобы выяснить все относительно меня и рассеять все предубеждения. Я решил про себя обратиться к его памяти при посредничестве г-на С…, рассчитывая на его благосклонность. Я получил от него ответ, что у него еще не было времени, и что Его Величество слишком занят. Я удвоил хлопоты. Я написал послу Венеции, который почтил меня своей благосклонностью. Все ответы, что я получал, были уклончивые и нерешительные, все письма содержали фразу: «Будьте уверены, что император соблаговолит вам ответить, но час еще не пришел», или другую подобную, которые должны были лишь поддержать во мне ложные надежды. Кто этому поверит? Лишь совет Касти вырвал меня из моей летаргии и раскрыл глаза.
За два месяца до того Касти проехал Триест, возвращаясь в Вену. Я имел удовольствие побеседовать с этим действительно замечательным человеком, несмотря на его эгоизм и его причуды. Мое восхищение его гением заставило меня забыть прошлое; полагая, что моя неблагоприятная судьба должна изгладить из его души всякую злобу, я открыл ему мое сердце с наилучшими намерениями.
– Попытайтесь создать себе положение, то ли в России, то ли во Франции или в Англии, – сказал мне этот знающий и глубоко политичный человек.
– Но император пообещал мне призвать меня к себе.
– Он ничего этого не сделает.
– Его секретарь написал мне ждать.
– Его секретарь вас обманывает.
– Но моя честь! Мои враги!
– Ваш успех во Франции или в другой стране ответит вашим врагам, и ваши новые почести, которых вы удостоитесь, быстро заставят вас забыть те, что вы потеряли.
Мне было легко догадаться о мотивах, что продиктовали ему его совет. Мне не нужно было его искать; он сам тут же дал мне объяснение.
– Вы знаете, – добавил он, – что я был поэтом Леопольда, когда он еще был эрцгерцогом Тосканским. Встретив его в Италии, я осмелился сказать ему, что его восшествие на имперский трон дало мне основательную надежду подняться, в свою очередь, на что он ответил, что мое предположение верно. Вы его видели, у меня были хорошие основания надеяться, а между тем, ничего еще не сделано.
В то же время он дал мне прочесть четыре оперы, что он посвятил императору.
Это доверие Касти, которое пришло мне на память в этот момент, положило конец всем моим колебаниям. Я убедился, что он не старается снова увидеть меня в Вене. Мое положение изменилось: я собирался жениться, я должен был как никогда озаботиться моим будущим. Я больше ни о чем не хотел слышать; императорские задержки были очень дурным предзнаменованием, мои последние иллюзии исчезали день ото дня. По зрелом размышлении, я решился последовать совету Касти. Первой стороной, куда устремились мои взоры, был Париж. Я сохранил письмо, которое Иосиф II дал мне для своей сестры королевы Франции. Я счел его достаточным для того, чтобы заиметь положение, соответствующее моим талантам. Я написал Касти, чтобы попросить его сказать Его Величеству, что обстоятельства изменились, и что не смея более полагаться на его протекцию, я ограничиваюсь тем, что рассчитываю на его щедрость в отношении денежного возмещения, чтобы мне покинуть Триест и переместиться в Париж, где намереваюсь обосноваться. Касти поговорил с графом Саура, тот – с императором, но – все то же молчание. Наконец, потеря всякой надежды заставила меня взяться за перо, и я написал прямо Леопольду:
«Выражение моего отчаяния давно уже должно было припасть к подножию трона. Я не смею льстить себя надеждой, что Ваше Величество это тронет, никто меня в этом не обнадежил. В невозможности более выносить неуверенность в моей судьбе, я беру на себя смелость обратиться к моему Государю и молить его о каком-то решении, которое определит мою судьбу».
