Я ожидал три недели ответа, который не получил ни от императора, ни от его министров; после этого я, посоветовавшись с графом Брижидо, принял решение самому отправиться в Вену; но, в отсутствие средств, необходимых для того, чтобы предпринять это путешествие, я прибег к епископу, человеку, весьма уважаемому в Триесте. Я знал, что он с большим неудовольствием наблюдает за моим пребыванием в этом городе; враг Иосифа II, который меня любил и протежировал мне, если моя персона и была ему безразлична, он был заявленным противником моих доктрин и охотно отправил бы меня ко всем чертям; мне казалось даже, что я поступлю в соответствии с его желаниями, предоставив ему возможность избавиться от меня. Он благосклонно меня выслушал, он, казалось, был тронут моим поступком; но, едва я произнес слова о немилости ко мне императора, как вся его благожелательность исчезла, он ограничился лишь тем, что ответил мне, что не забывает меня в своих молитвах.
Выйдя от епископа, я обдумывал, не обратиться ли к губернатору и получить там решительный отказ; я не колебался. Я решился на это. Этот последний не пользовался, как епископ, репутацией святого, он выслушал меня, не выказывая большого волнения, затем, одобрив мое решение и не ожидая более подробных объяснений, он вручил мне двадцать пять цехинов, сопроводив этот дар следующими любезными словами:
– Этих двадцати пяти цехинов, надеюсь, будет достаточно для ваших дорожных расходов; будьте уверены, что я предлагаю их вам от чистого сердца. Когда вы рассчитываете поехать?
– Завтра.
– Хорошо, зайдите меня повидать, я передам вам письмо для Его Величества.
Перед тем, как сесть в коляску, я зашел за этим письмом. Он подумал и решил, что будет более осмотрительно и благоразумно написать письмо и подождать решения, прежде чем что-либо предпринять. Он написал и отправил свое письмо передо мной. Прошло еще десять дней, затем, по его совету, я отправился в путь. У ворот столицы я узнал о смерти Леопольда II, случившейся этим же утром; он правил два года. Эта новость меня поразила, но, справившись с собой, я повторил, вместе с Касти, в его «Короле Теодоре»:
– Какова бы ни была судьба, что мы предвидим для себя, она не может быть хуже.
Я подумал, что если я имел право на справедливое отношение со стороны отца, а сын был бы ко мне лучше расположен, у меня было бы больше шансов обрести милость. Впрочем, «другой король, другие и советники». Я въехал в Вену с благоприятным предчувствием. Моей первой мыслью было разыскать Касти, который, по-моему, казался удивлен, но, однако, пообещал мне поддержку. По правде говоря, не было вещи, на которую он не пошел бы в определенных обстоятельствах и при побудительных причинах, которые заставили бы его действовать, – я говорю это сейчас, после его смерти, – но я могу только воздать ему хвалы и сохраняю к нему чувство глубокой благодарности. Если он был моим антагонистом в силу авторской ревности, я нашел его в данных обстоятельствах обязательным и готовым услужить; он взялся представить меня графу Саур, своему близкому другу, от которого пообещал мне благосклонность и участие, и который, в своем качестве директора полиции, был человеком всемогущим. Видя меня в нерешительности, он взялся меня сопровождать, и я согласился. Он расхвалил меня графу и настолько в этом преуспел, что граф пообещал мне личную аудиенцию нового монарха, добавив, что если не удастся ее получить, он сам готов обеспечить мне все, чего бы я ни пожелал. Он выполнил обещанное. Император Франц, который не мог, из-за слишком недавней смерти своего отца, давать какие-либо аудиенции, направил мне, через посредничество самого графа, сотню соверенов, разрешение поселиться в Вене, если я захочу в ней остаться, а также распространить в публичных газетах королевства сообщение о моей полной реабилитации.
Я оставался три недели в Вене; более сотни итальянцев приходили осаждать мою дверь, которая для них была закрыта, тем более, что на их лживых лицах читалось разочарование от поворота ко мне моей фортуны, и я не желал удовлетворять их любопытство относительно причины этого. Новый директор театра Берталли очень интересовался, – я об этом знал, – точно ли я решил остаться в Вене или я здесь лишь проездом. Я знал его произведения – их у него было множество. Склонный к писательству, он был привержен к сценическим эффектам; но, к своему несчастью, он не рожден был поэтом и, в частности, не владел в достаточной мере глубинами итальянского языка; его пьесы более смотрелись на сцене, чем пригодны были для чтения.
