За этой труппой певцов последовала труппа комедиантов. Мои друзья, среди которых я с гордостью могу назвать графа Брижидо, барона Петони, графа Соарди и Люкшери, моего соотечественника, предложили мне воспользоваться обстоятельствами и поставить некоторые из моих драм. Незадолго до своей смерти мой брат набросал два первых акта трагедии, которые не успел отшлифовать; я их поправил, закончил его пьесу и предложил в качестве бесплатного дара этой труппе. Она была представлена под аплодисменты, и первый кто воздал мне за нее пылкие похвалы, была Колетти. Это бесстыдство с ее стороны пробудило во мне чувство, которое до той поры дремало. Тем не менее, я не счел своим долгом дать ему разразиться, тем более, что, поверив обещаниям императора и будучи осчастливленным теми похвалами, что я получил за мою оперу и мою трагедию, я немного успокоился. Это спокойствие не только заставило сдержать в глубине сердца неприязненное чувство, но способствовало в то же время пробуждению склонности к любовным интригам, с которыми я совершенно было порвал. Я прошу прощения за этот новый эпизод, но, поскольку он был последний, и к тому же оказал слишком заметное влияние на мою жизнь, я не пройду мимо и расскажу его.
Я полагал, что навсегда излечился, но я ошибался. Мое сердце не было еще закрыто для страстей, и, несмотря на измены, что я претерпел со стороны женщин, не помню и шести месяцев, чтобы я оставался вне любовных отношений.
Я был допущен до близких отношений с английской семьей, глава которой находился в Триесте. У него была очаровательная дочь, которой восхищался весь свет из-за ее красоты и хорошего воспитания. Поскольку она проводила летний сезон у одной из своих подруг, у которой был сельский дом в окрестностях, у меня еще не было случая ее увидеть. Однажды я был у ее отца, когда она приехала и я был ей представлен; она была закутана в вуаль, прикрывавшую ее лицо. Моя близость с семейством позволила мне обойти правила хорошего тона; я подошел к ней и сказал в качестве любезности: «Мадемуазель, манера, с которой вы носите вашу вуаль, не в моде; позвольте мне расположить ее немного более выгодным для вас образом». Шокированная этим фамильярным тоном, она промолчала, повернулась ко мне спиной и вышла. Я остался несколько сбит с толку. Ее свояченица была столь добра, что заверила меня, что эта тучка скоро развеется. Действительно, продолжая бывать у ее отца почти ежедневно, я оказался с ней вскоре почти на той же ноге, что и с остальными членами семьи. Мы договорились с ней, что она будет учить меня французскому, а я буду давать ей уроки итальянского. Мне вздумалось однажды спросить у отца, не согласился ли бы он выдать ее замуж за итальянского торговца, живущего в Вене, который не раз изъявлял мне желание взять в жены англичанку. Я дал ему все желаемые разъяснения относительно возраста, характера и состояния дел молодого человека. Он сообщил эти детали своей дочери и, после предварительного ее согласия, я написал этому другу и получил благоприятный ответ. Обменялись портретами, в последующие две недели все казались довольны. Но эти две недели не прошли бесследно; их оказалось достаточно, чтобы изменить наши взаимные чувства и заронить в нас тайную симпатию, которая, несомненно, заставила нас продлевать часы, посвященные нашим урокам. Эта симпатия, мало-помалу нарастая, перешла весьма быстро в настоящую любовь между молодой обрученной и старым посредником, потому что мне было на двадцать лет больше, чем ей. Ни один, ни другой не проронили ни слова о любви, но если уста молчали, то глаза вели себя иначе. Я известил моего друга о согласии родственников, написав, что его портрет понравился, и что его с нетерпением ждут в Триесте; его ответ задерживался. Однажды вечером, когда мы собрались по-семейному, мне передали письмо, почерк которого я узнал. Оно было от жениха; вскрыв дрожащей рукой, я прочел его вслух. Прозвучал следующий пассаж: «мол, если молодая девушка похожа на свой портрет, она должна быть очень хороша, что он получил наилучшие отзывы о ее характере и вообще о ней самые лучшие отзывы, но, поскольку, как говорят, ее отец очень богат и она живет в полном достатке, он хотел бы в интересах будущей семьи, убедиться в цифре приданого»; возмущенный отец поднялся, вырвал у меня из рук это письмо и бросил его в огонь, воскликнув: «Ах! Синьор Джулиано просто хочет жениться на приданом, а не на моей дочери!» Затем, покружив по комнате и остановившись передо мной, живо спросил:
– Друг да Понте, хотите ли вы ее?
– Кого?
– Мою дочь!
И, поскольку я засмеялся, продолжил:
– А ты, Нэнси, что ты об этом думаешь? Ты согласна?
Она опустила глаза, усмехнулась, затем, подняв голову, посмотрела на меня скромно. Отец, истолковав мое молчание как выражение моего сердца, взял наши две руки и, вложив их одну в другую, добавил мне: «Нэнси – ваша», и Нэнси: «Да Понте будет твоим мужем».
