Я задумал нанести ему визит; я дал объявить о себе как о незнакомце. Он был в своем кабинете, наедине с одним актером. Когда я приоткрыл дверь и заглянул внутрь, он спросил меня, кто я такой. Мое имя поразило его как удар молнии. Он осведомился с некоторой заминкой, чем может быть мне полезен. Я ответил, что имею что-то ему сообщить. Это собеседование происходило на пороге двери… Ему пришлось меня принять. Он предложил мне стул в глубине комнаты. Не обращая на это внимания, я сел около бюро, за которым он, по-видимому, работал; он также сел и с рассеянным видом стал приводить в порядок различные нотные листы и брошюры, раскиданные по столу. Я разглядел некоторые из них: я отметил французскую комедию, словарь и грамматику Кортичелли. Я понял его нежелание допустить меня к себе; он снова повторил свой вопрос, но, не имея никакого правдоподобного предлога продолжить этот визит, я сказал, что «явившись таким образом, я не имел иного желания, кроме как познакомиться с достойным человеком и попросить его вернуть мне экземпляр моих работ, который при своем отъезде из Вены я забыл забрать». С великим облегчением, приняв важный вид, он ответил мне, что «ничего не сделал с моими книгами и что они переданы консьержу театра в ведение Интендантства». Задержавшись еще на десять минут и поняв, что в любом случае этот человек никак ни с чем не связан, я оставил его и направился к консьержу, от которого узнал, что девять из моих либретто были проданы; что весь год мои оперы игрались с неизменным успехом, и, наконец, если пьеса не нравилась публике, что происходило часто, обращались к моим, и в частности тем, что положены на музыку Моцартом, Мартини и Сальери. О, мои венские враги, если вы еще не все мертвы, возразите мне!
Я вернулся к Касти и дал ему отчет об этой беседе, сообщив о книгах, которые отметил, о манере, с которой принял меня Берталли, и особенно об ответе, который он мне дал. Касти ответил мне только: «Берталли всего лишь дурак. Он занят тем, что сочиняет оперу для Чимарозы; но он совершенно недостоин такой чести. Я напишу вам о том, что с дальше будет». Я расстался с Касти, как расстаются с другом, и, попрощавшись с семьями, с которыми находился в Вене в дружеских отношениях, вернулся в Триест, решив направиться в Париж.
Проезжая через этот первый мой город, я не упустил случая преподать урок Колетти, чьи лицемерие и утрированная лесть удваивали мой гнев и мою неприязнь. В тот день он посетил на свой фасон град поэзии. Я сочинил пьесу в бурлескных стихах, которую передал одному другу, чтобы он отдал ее читать и напечатать. Я приведу из нее первый стих, чтобы Колетти знал, что она именно от меня:
– Мой дорогой Колетти, не пиши больше сонетов.
Все жители Триеста распевали их во всю глотку. Решив ехать в вечеру, я направился на Дрезден, где получил письмо от Касти, который, среди других вещей, сообщал мне:
«Вчера вечером представляли в первый раз «Тайный брак». Музыка Чимарозо восхитительна, но слова ниже критики. Все недовольны, и особенно певцы. Все повторяют, что да Понте не должен оставлять безнаказанным подобное высокомерие. Я направляю вам либретто, чтобы вы могли судить. Продолжайте писать прекрасные стихи.
Вот мой ответ:
«Благодарю вас за либретто; я не последую вашему совету, вы сами достаточно сильны и обладаете достаточно творческим духом, чтобы отомстить за нас. Стихи Берталли таковы, какими и должны быть; пусть венцы наслаждаются ими; что до певцов, соблаговолите им сказать:
– Victrix provincia plora[19].
Эта опера была первой и последней у поэта Берталли; немного спустя он уехал в Италию, передав свой пост Гамерра, а я полетел в Париж, и не в одиночку.
И вот я в двуколке, влекомой одной лошадью, в сопровождении ребенка пятнадцати-шестнадцати лет и в компании моей прекрасной и любимой Нэнси, на которой я женился 12 августа 1792 года, в два часа пополудни. Именно в таком экипаже, потому что, богатый надеждами, но не деньгами, я, при всех своих надеждах, располагал лишь шестью сотнями флоринов. Сорока двух лет, но с доверием к будущему, достойным молодого человека двадцати лет, я осмелился пересечь расстояние, отделяющее Триест от Парижа. В момент нашего расставания мой тесть был информирован о состоянии моего кошелька, но я, услышав его слова: «Этот Джулиано рассчитывает только на ее приданое», ответил хвастливо: «Я ни в чем не нуждаюсь». Говоря откровенно, я рассчитывал слегка на доброе сердце и привязанность моей тещи, которая, обнимая свою дочь, подарила ей сотню флоринов, сумму, хотя и весьма скромную, которая, однако, в данный момент оказалась для меня весьма полезной и выручила меня из больших затруднений.
