Госпиталь располагался в здании школы-десятилетки и еще в нескольких домах. После санобработки меня положили в небольшой дом. Здесь в трех комнатах находились на излечении легкораненые офицеры. Со мной здесь находилось около двадцати человек. Госпитальной одежды не было. Носили свою одежду. На перевязки ходили в главный корпус госпиталя (школа). Питание было хорошее. Давали по двадцать пять штук папирос в день. Ходили мы, можно сказать, по всему городу. Наш лечащий врач был очень хороший человек. Не молодой уже, лет под пятьдесят с лишним. Весь уже был седой. Очень часто в кино ходили. Военных в городе почти не было, за исключением раненых. Много местных девушек работало в этом госпитале санитарками и на других хозяйственных работах. Скуки не было. В самом госпитале каждую субботу или воскресенье был концерт. Концерты ставили своими силами. В них участвовали медсестры и больные, то есть раненые. У нас в палате лежал Сашка Брунштейн, по национальности еврей. Вот он, действительно, откалывал номера в концертах. Что он только не выделывал! Хотя он и находился в офицерской палате, но офицером не был. Воинское звание у него, кажется, сержант, и я не знаю, как его положили к нам. Но, право, без него было скучно в палате. Такой и мертвого рассмешит. Он так и остался в этом госпитале. Его поставили шофером на санитарную машину. Особенно я подружился в госпитале с младшим лейтенантом Ваней Шарошкиным. Мы и спали с ним рядом. На пару и по городу ходили. В общем, друг без друга ни шагу. Этому Ване было семнадцать лет. Он был воспитанником Красной Армии. В армии и родился. Отец его был офицером, погиб на Востоке, а мать он почти не помнит. Воспитывался в семье у подполковника – друга его отца.
Я уже рассказывал, что в доме нас было около двух десятков человек. В нашей палате трое были из одной части со мной. И вообще, в этом госпитале много находилось раненых из 19-го танкового корпуса. Через начальника отделения, нашего лечащего врача, доброго старика, мы добились, чтобы к нам перевели одного раненого сержанта из другого дома. Врач все сделал. Этот сержант по фамилии Стальной хорошо играл на баяне и замечательно пел. У нас во всем доме из всех двадцати человек никто не мог играть на баяне. Особенно они хорошо пели на пару с Сашкой.
Еще у нас в палате один здорово откалывал. Это был лейтенант Бредышев Леня. Он знал сотни анекдотов. Иной раз всю ночь напролет рассказывал. Откуда у него только лезло? И рассказывал он очень интересно. Он сильно заикался при рассказывании, и трудно разобрать, над чем больше смеялись. Он был парень хороший и нисколько не обижался. Самый старший в палате у нас был капитан Туланбаев. Он был казах. Минометчик. Уже имел две красные звездочки и медаль «За отвагу». Вел он себя более серьезно, и с нами молодыми не связывался.
В первых числах декабря, как раз напротив главного корпуса госпиталя, состоялась казнь через повешение трех предателей Родины – двух молодых людей и девушки. Трупы повешенных висели около трех дней. Во время казни много было здесь жителей города.
При госпитале было отделение для раненых немцев, захваченных в плен. Они размещались в большой палатке. Было их около полсотни. Как-то даже странно, что они находились в таких же условиях, что и наши раненые. Кормили и лечили их точно также как нас. Два молодых немецких солдата чуть ли не ежедневно ходили к нам. Один из них хорошо играл на баяне. Второй немец почти чисто говорил по-русски. Говорит, что научился у отца. Будто бы отец его еще в ту войну попал в плен и прожил в России около пяти лет, где и изучил русский язык. Мы тоже раза два или три заходили в палату к немцам. И каждый раз видели одну и ту же картину: один очкастый немец проводит какую-то беседу или лекцию и его все внимательно слушают. Мы однажды спросили молодого немца, который хорошо говорит по-русски, о чем говорит им очкарик и кто он вообще есть? Молодой немец ответил: «Это наш поп. А говорит он о том, что ожидает Германию после войны, после ее поражения. Какая должна установиться власть в Германии. Как должен жить немецкий народ после окончания войны».
