«Поэтому я тебе и позвонила», – спокойно ответила Таня.
Они ехали по проспекту Мира, и Юрий вспомнил, что когда-то город в людную ширину плюс сумерки равнялось канун Нового Года. Канун мог растягиваться до месяца. В детстве чего-то все время ждешь. Вот сейчас он спросит ее: «Правда ведь, детство – это непрерывное ожидание и предвкушение?». Вот сейчас он спросит… А потом, едва они войдут в квартиру (но не раньше), он взглядом попросит, она обнимет его за шею, и он подхватит ее на руки.
Таня смотрела перед собой, устало прищурившись.
«Почему ты выдала меня за отца?»
«Я не выдавала. Ты сам себя так вел… Мне просто нужно было позвонить отцу. Что толку было бы, если б я позвонила своему настоящему отцу в Питер?»
Она зевнула.
Батон все также порывался удрать под стол, едва завидев Юрия со шлейкой, и разражаться бы остервенелым боям, не придумай Таня садиться на пса верхом сразу же, как тот возникал в прихожей.
Прогулка затянулась, потому что Юрий все вспоминал квартиру ультра-правого литератора и не смог вспомнить ничего, кроме книжных полок до потолка. Когда они с Батоном вернулись, Таня сидела за компьютером. После Вены Юрий стал часто заставить ее работающей в «Ворде», но никогда не читал с монитора – это было настрого воспрещено. Таня пригибалась к клавиатуре и набирала медленно, растопырив локти.
Юрий собрал по комнате несколько пар колготок, добавил их к грязному белью в плетеной корзине, специально для грязного белья купленной, загрузил содержимым ее стиральную машину и тихо ушел, оставив Батона наблюдать коловращение.
Таня разбудила его звонком в три утра. Несколько часов они наперебой каялись друг перед другом, а потом смеялись. Юрий больше не уснул. К рассвету в висок точно клин вбили, и на работу он не поехал.
Таня сидела на краю неубранной кровати, по-мужски сгорбившись и сцепив пальцы.
«Как?! Ты еще даже не собиралась! Поезд через два часа!…»
«Да иди ты со своим поездом…! Ненавижу… Сволочь пархатая… Сволочь… Ублюдок… Я тебя ненавижу! Ты меня пользуешь! Ты меня… пачкаешь! Меня использовали! О Боже, меня использовали! Я тебя ненавижу! Вадим Давидович! Вадим Давидович!…»
Она опрокинулась на спину, согнутые в коленях ноги разжались пружиной, отталкивая что-то. Она качнулась вперед и села, потом опять опрокинулась, и снова села. Она издавала скрипучий писк, и писк этот странно не сочетался с новыми глазами – огромными, угловатыми, изменившими разрез, словно капли, на которые подули. Обтянутые кожей голубовато-белые узкие кулаки походили на лапки попугая.
Юрий знал, что предпринимать ничего нельзя, но зачем-то все-таки шагнул к ней. Тут же Таня вскочила и отбежала к письменному столу.
«Не подходить!!! Сволочь пархатая…»
Она швырнула в него книгой, потом настольной лампой. Рука в последний момент зависла, не сметя пузырьки и иконы. Таня глядела на занесенную руку и сквозь зубы скулила. Потом стиснула лоб, вцепившись в волосы, потом упала на колени, приникла к полу, свернулась червячком и зарыдала.
Это было очень хорошо, что она рыдала, – потому что нормально.
Он попятился и чуть не задавил Батона, который, нагнав валиков к переносице, выглядывал из-за его ног. Когда Юрий начал отступать из комнаты, бульдог, словно расколдованный, подтрусил к Тане и стал лизать ей ухо.
Юрий нашел в Танином телефоне номер Кости.
«Алло», – уже зная, кто звонит, произнес тот холодно и растянуто.
Захотелось закричать, и он произнес почти шепотом:
«Костя, извините, что беспокою… Тут Таня… Видите ли…»
«Истерика?»
«В общем, да»
«Щас приеду», – вздохнул Костя, будто его только вчера дергали по тому же поводу.
В ожидании Юрий сидел за столом на кухне. Дверь комнаты была приоткрыта, и казалось, безмолвие утекает из нее, как газ из духовки. Батон подошел и уселся ему на ногу. Юрий почесывал его, а пес периодически задирал голову и ласково облизывался.
На днях Юрий привел в порядок плиту; когда-то среди книжного имущества Татьяны Дмитриевны ему попались журнальные вырезки с рецептами, и вроде был там рецепт шарлотки. Надо было зайти в комнату. Юрий встал и тут же с облегчением вспомнил, что уже думал об этом пару дней назад, тогда же нашел вырезки и убрал на кухне в буфет.
В вазе на подоконнике лежали три яблока. Слава Богу, он успел съесть только одно; Таня яблоки – как и почти все фрукты, кроме бананов – игнорировала.
Он принялся за дело и к Костину приходу уже выложил заготовку на противень. Вдруг ему стало жутко: Таня на полу, а он утрамбовывает тесто поверх яблочных долек. По пути в прихожую Юрий сорвал и не глядя бросил фартук.
Костя деловито поздоровался и сразу зашел в комнату.
Таня лежала на кровати – спала. Едва успев нагнуться над ней, Костя рывком развернулся в профиль, к письменному столу, и Юрий почти разом поймал и взгляд, и мысль.
«Здесь мое снотворное!»
«Черт!…»
Юрий распахнул нижнюю створу серванта (держать
