Таня переночевала у него, в квартире родителей, выходящей окнами на деревянный особнячок, заброшенно тихой. Она сказала, что будет смотреть фильм при выключенном звуке, потом почитает с карманным фонариком; «А ты, пожалуйста, как следует выспись!». Но Юрий забыл снотворное на Николоямской.
Последнее, что он слышал, перед тем, как уснуть: цокает когтями Батон, по третьему разу обходя новое место, и Таня ойкает, в темноте опрокинув с полки книгу.
Юрий всегда привозил родителей в Москву на новогодние праздники и развлекал – концертами камерной музыки, обедами у родственников и собой. Надо бы выбирать, и выбор был тем мучительней, что Юрий знал, в чью пользу он разрешится. Он даже не сказал Тане о традиции, сложившейся у него с родителями, но та словно прочла в его недомолвках и вдруг заговорила о том, как необходимо ей одиночество именно на предрождественской неделе. Чем дальше она твердила об этом, тем менее Юрию сомневался в том, что не оставит ее одну.
Татьяна Дмитриевна с Таней завели обычай ставить и наряжать елку в католическое Рождество. Елка была пластиковая, сборная, при этом основательная, и Юрий намучился с ней и с рвавшимся помогать Батоном. Украшения прибыли из чулана двумя плетеными коробами, и почти каждое третье оказалось негодным, но Таня с фанатичной уверенностью, едва ли не вслепую отсортировала целые и принялась действовать, как будто исполняла задание. Она развешивала игрушки, полушепотом подсказывая себе, какое место определила тому или иному шару, домику, овощу, космонавту Татьяна Дмитриевна, и Юрий думал о том, что нельзя в Новый Год отрывать Таню от этой елки.
Накануне, снимая с антресолей в родительской квартире новогоднюю рухлядь, он нашел перевязанную стопку тетрадок, чья защитную зелень понемногу растворяли мирные годы. В них Юрий вел дневник, единственный за всю жизнь, начатый в карпатской экспедиции и забытый вскоре по женитьбе. Среди густых и пространных записей, в которые он не решился вчитываться, встречались «столбики» – стихи.
…Они сидели под наряженной елкой (Таня убрала ее в одиночку, и Юрий не вмешивался) до двух ночи. Перед редакцией Юрий заехал домой, взял пару тетрадок с дневником и на работе придал партикулярный вид десяти стихотворениям, заодно кое-что поправив. Елочная девочка-птичница из искристой ваты, в платке и коротком сарафане, расположилась внутри свернутых трубой листов, как внутри барокамеры.
Таня лежала на кровати. Батон топтался около чисто вымытой миски, зачем-то пытаясь поддеть ее носом. Юрий сбегал в супермаркет и вернулся с говяжьей вырезкой и шоколадным колокольчиком марки «Линдт», напросившимся к нему своим сусальным золотом. Когда он отпирал дверь квартиры, позвонил Костя и поинтересовался, не в курсе ли
Они стояли над ней, оба опустив руки в карманы, и Юрий вдруг испугался, что это уж чересчур, взял Костю за предплечье, подвел к стулу и усадил, а сам сел на край кровати. Батон по новому церемониалу устроился при его ноге.
«Нет, лично мне все ясно, как Божий день», – произнес Костя так, будто разговор все это время шел при выключенном звуке, а теперь звук пробился.
«Ну и?»
«Жаль, закурить нельзя… Вы ведь знаете, когда между ней и матерью пробежала черная кошка? Не знаете. Мать прилетела на похороны. А она из тех весьма и весьма энергичных особ, которые никогда не ориентируются на живое и конкретное
«Таня говорила мне, что хочет прожить бессмысленную жизнь»
«
Юрий встал и открыл форточку. Игрушки на елке зазвякали; Батон упреждающе чихнул.
«Я поговорю с ним»
«С кем?»
«С Либманом»
«Дохлый номер. Ну что он вам скажет? Что очень сожалеет, что жизнь жестока. Он всегда так говорил, рисуя «пару»: «Жизнь жестока»
Согласно Косте, Либман ушел из высшей школы, потому что никогда не любил учить. И в этом они с Юрием тоже сходились.
Юрий не любил учить и потому не любил молодых. Танин возраст, как оттенок ее волос, тон кожи и тембр, принадлежал ей, а не поколению красивых роботов, раздражающе загадочному в своих детских одеждах. Иногда она бывала ребенком, как могла бывать ребенком его ровесница, или он сам делался для нее юнцом, но все больше в ощущении Юрия они, двое, обособлялись от остальных, от общих законов, от поступательного, копящегося времени. Все больше ему казалось, что они появились как бы одним выстрелом и всегда жили в этой только их одновременности.
