«Все нормально, – Юрий с корточек поднял глаза на бледное, отупелое Костино лицо, – Она просто решила поспать. Восстановиться… Она у нас молодец. Дайте, пожалуйста, руку…»
Костя, еще злой от напряжения, машинально протянул ему руку, и Юрий встал.
«Проспит до вечера. А вы, может, выпьете чаю или кофе?»
«Я бы пообедал», – сказал Костя мрачно.
«Ага. Тогда я сделаю нам на двоих яичницу с колбасой. А к чаю нас ждет яблочная шарлотка!»
Костя втянул воздух.
«Мне кажется, у вас духовка на полную мощь…»
Он сел на то же место, что и в то воскресенье, когда Таня позвала его знакомиться с едва знакомым ей самой новым другом, и принял ту же позу, которую Юрий почему-то прозвал для себя позой Чацкого. Видно, Костя сидел так задолго до, еще при Татьяне Дмитриевне… Это звучало как «при Екатерине», и Юрий вдруг спохватывался, что держится с Костей как со старшим если не по возрасту, то по званию.
Костя нисходил до ответов на расспросы о своем бизнесе (у него была интернет-лавочка книг по фотографии) и современном преподавании философии в высшей школе. Хорошо, что он цинически буднично, односложно упомянул истерику; значит, для него Танино поведение не новость, значит, он не обвиняет Юрия, во всяком случае, до конца.
Пирог в духовке набухал и шел всполохами, как рубцами. Когда Юрий достал его, сливочно-бежевая, холмистая майоликовая корка и мягкий, горячий аромат, словно к стене, прижали к неуместному счастью. Он был вкусный, обязан был быть вкусным.
Без особой надежды Юрий дал чайнику разораться. Он вырезал из шарлотки два куба, разлил чай и победно скрестил руки на груди, наблюдая за Костей.
«Ваше мнение о моей продукции?»
Костя прищурился, взвешивая вердикт.
«Много теста, мало яблок»
Юрий убирал со стола и мыл посуду, уже ни к чему не относящуюся, будто и не было никого на кухне полчаса назад. К тому же стемнело словно исподтишка, и он не узнавал отколовшийся от дня вечер.
Слово «истерика» маячило, раздражая, как раздражала розовая рубашка, не считавшаяся с тем, что он отец и приехал забрать свою беспомощную, легковерную дочь. Истерика – ну можно ли так заблуждается насчет Тани? В ней и тени нет истеричности. Ее «немного прижало», а поблизости не оказалось велосипеда. Юрий почувствовал, как потеет шея при мысли о том, что он знает Таню лучше, чем Костя.
Глазам попалась пустая хлебница, и Юрий решился дойти до супермаркета. Вечером здесь было людно и пронзительно светло, и не тянуло уходить, как с иллюминированной южной набережной. Он начинал понимать Таню: товары гляделись подарками и, точно подарки, обещали.
Войдя в квартиру, он сразу понял, что Таня проснулась, и лишь секунду спустя увидел приоткрытую дверь комнаты.
Таня сидела за столом перед тарелкой, щепотью собирая с нее и отправляя в рот крошки бисквитного теста. Юрий взглянул на шарлотку: конечно, отрезан кусочек грубоватого края, как он и ждал, зная, зная ее. Он встал наискосок от Тани, как от полотна в музее, чтобы не отсвечивало. Он соскучился, радостно уставший, словно пришел домой из гостей.
«Что скажешь? Философу оказалось маловато яблок»
«Да, яблок могло бы быть больше. А так вкусно. Я думала, ты ушел»
Точно так же она сказала тогда: «Перед тем, как уйдешь, будь другом – погуляй с Батоном». Она была искренна. Нет, избалованные истерички лживы, а в Тане нет ни грана лживости.
«Я хотел дождаться, когда ты проснешься. Неприятно, по-моему, проснуться вечером одному в квартире. А теперь меня действительно ничто не держит»
Он вышел из кухни, чувствуя, что идет немного неестественно, словно его попросили пройтись на врачебном осмотре.
«Постой»
Он замер, не оборачиваясь. Таня громко отодвинула стул и подбежала, шаркая великоватыми тапками, – Юрию показалось, что она хромает.
«Прости меня. Прости, пожалуйста»
Она прижалась крепко, и руки вдались ему в живот тесным поясом. Юрий смотрел на два перехлестнутых прута, на точеные подростковые шишечки суставов и ненавидел себя как часть кривоватого, трусоватого, слабого всего.
«Таня, Таня ну так же нельзя, нельзя так быстро!»
«Я понимаю. Когда ты будешь готов простить…»
«Я готов, Господи, я готов ко всему, и прощать мне не за что тебя, потому что ты ни в чем не виновата! Ты еще очень молода и не понимаешь… Мы вместе ездим за покупками, вместе смотрим канал «Культура» по вечерам, я выгуливаю Батона, отношу твои вещи в химчистку, глажу у тебя свои рубашки, не говоря уже о том, что держу здесь зубную щетку, бритву, пижаму, смену белья; шарлотку у тебя пеку, наконец!… Я почти твой муж. Я не могу рассосаться в один день. Если б я был ровесником Косте, я бы сейчас подхватил манатки и свалил, но…»
Он снова увидел ее руки, и ему вспомнилось, как в Вене он как-то нес натершую ногу Таню на закорках, и пыльные белые кеды торчали по сторонам, задевая кротких, воспитанно ежащихся европейцев.
«Короче, у людей в моем возрасте вязкая психика, – сказал он вместо того, что собирался сказать, – Позволь мне исчезнуть постепенно»
«Нет, нет, не исчезай. Я не хочу. Просто…»
«И Либманом я стать не могу, черт меня подери!»
