Научный центр недавно въехал в новое здание, изнутри немного отдающее частной клиникой. Мужчины вольготно-гуманитарного вида выходили из дверей, сталкивались в тесном коридоре, радушно обнимались, протискивались вдоль стен и громко, победительно сбегали по лестнице вниз. Это напомнило Юрию ту, прежнюю жизнь, когда он заходил «на огонек» в журнальные редакции и уже всерьез обдумывалось открытие издательства, которое вернет людям затерянный русский модернизм…
Он уже приноровился спросить о Либмане у какой-то молодой особы, похожей на аккомпаниаторшу прежних лет, в блузке и очках, как тот обогнал его, выскочив из-за плеча.
Юрий последовал за ним и как только Либман остановился перед какой-то дверью и надавил на ручку, назвал его по имени-отчеству.
Либман услужливо повернулся.
«Вы ко мне?»
Теперь, когда они находились в одном измерении, все было видно. Было видно, что это очень скромный человек, своей скромностью оскорбленный и немного себе несоразмерный. Галстук казался длинноватым (возможно, потому что Вадим Давидович сутулился), а пиджак – просторным.
«Да. По личному делу. Мне хотелось бы поговорить в приватной обстановке»
Либман сочувственно кивнул – или пригнулся еще больше, пропуская Юрия в комнатку с заваленным канцелярской галантереей столом и «икеевскими» стеллажами, столь же мало похожую на кабинет, сколь и на что-либо другое. По тому, как осмотрелся в ней Либман, по тому, как им не сразу удалость встать без вреда для хрустких запечатанных блоков с какой-то бумажной продукцией, Юрий догадался, что это не кабинет.
«Извините, тут у нас филиал склада издательства… как-то сам собой образовался… Я вас слушаю?»
Он смотрел Юрию в глаза, чуть склонив набок голову; привычка слушать если не внимательно, то с вниманием делала свое мимо рассудка.
«Я от Тани. Ей плохо. Очень плохо. Она… заболевает»
«От Тани?» – переспросил Либман.
«
«Простите, от какой Тани?»
Этот участливо мягкий тон немного отуплял. Юрий чувствовал, как его забирает отчаянье.
«От Тани Паршиной, Господи Боже мой!… Понимаете, ей плохо по-настоящему. Только не подумайте, что есть какие-то обвинения в ваш адрес… Я могу понять ваши резоны и не сомневаюсь, что вы желали Тане только добра. Хотя мне почти ничего неизвестно: Таня особо не распространялась… Но почему я пришел к вам… Она каждый день вас вспоминает. Само собой, о чем-то невозможном и речи нет! Но если бы вы…»
«Постойте, простите…! – Либман замотал головой и выставил вперед моложавые ладони, – Речь идет о… об
У него были добрые глаза, словно все время вопрошающие «Вы ко мне?» или пропускающие вперед.
Юрий смог только кивнуть.
«Ага… Еще раз простите: вы не могли бы напомнить, в каком году она окончила?»
«Ни в каком, – Юрия уже разбирал смех, – То есть, не окончила вообще. Это вы меня простите… Простите, Бога ради!»
Он засмеялся.
Либман как будто обиженно, потупился, опустил руки в карманы и качнулся туда-сюда на мысках. Юрий смотрел на узкие черные туфли из очень мягкой кожи, вероятно, итальянские.
Вдруг Либман поднял глаза. «Вы ко мне?» – мысленно спросил Юрий и подавил смешок.
«А что, что-то серьезное?…»
«У нее тяжелая депрессия. Два года назад она потеряла самого родного человека – бабушку. А я просто друг семьи…»
«А, да, – Либман закивал, – Соболезную… Поверьте, мне очень жаль. Передавайте – Тане…? – Тане мои соболезнования. И добрые пожелания»
Тридцатого позвонила мама и сообщила, что отец наступил на гвоздь (как умудрился?), так что теперь «нетранспортирабелен». Раз такое дело, то она, конечно, тоже не двинется с места. Елки у них нет, а Новый Год без елки сын все-таки не заслужил, поэтому пусть встречает один… в смысле, не обремененный двумя стариками. Юрий опустил длинную речь, которую должен был произнести от имени сына, которого обожаемые, незаменимые родители Бог весть почему считают бесчувственным монстром, и сказал только, что приедет первого.
Таня вставала, шла в туалет, где проводила по полчаса; потом на кухню; ела прямо у холодильника, укрывая то, что она ест; отвечала тихо и не всегда разборчиво, часто зевала и, ловя взгляд Юрия, заспанно улыбалась. Юрий удалил из квартиры все снотворные средства, даже то, что осталось после Татьяны Дмитриевны. Но это было излишне: Таня и ночами почти не спала.
