Женщина колеблется, глядя ему в глаза, как бы проверяя серьезность его намерений. А потом роняет задыхающегося отца на пол. Тот сильно кашляет. Он слышит это сквозь гул от выстрела в ушах. Замечает движение позади себя, а затем твердая рука грубо отталкивает его в сторону.
Он восстанавливает равновесие как раз вовремя, чтобы увидеть, как мать, плотно сжав губы, со слезами на глазах, бьет толстой палкой женщину сбоку по голове.
Женщина обмякает.
Женщина отключается.
Он понимает, что едва дышит и делает глубокий вдох.
Его мать. Кто бы мог подумать? Это смешно – но в то же время не так уж смешно, учитывая обстоятельства, и ему на ум приходят слова старой песни, одной из любимых у отца:
Мама отбрасывает палку, с грохотом падающую на пол, подходит к мужу и помогает ему подняться.
– Спасибо, – говорит он. Голос у него слабый, глаза бегают, рука прижата к шее. Он поворачивается к Брайану. – Принеси молоток и дрель, сынок. Нужно вбить новый болт, но глубже, намного глубже.
Он тянется за пистолетом, и Брайан отдает его ему.
– Папа, прости. Я знаю, что не должен был... Но...
– Все в порядке. Ты правильно поступил. Ты молодец. А теперь принеси инструменты, ладно?
Он мысленно повторял слова отца, подымаясь по лестнице.
Он никогда раньше не слышал от отца таких слов.
Ни разу. Никогда.
Он может делать это практически с закрытыми глазами, как и большинство других фокусов, требующих физической сноровки и ловкости, но сейчас у него явные проблемы с концентрацией, и он думает, что даже Белл это видит. Белл стоит в стороне, приставив пистолет к голове женщины, чтобы та не напала, пока он загоняет болт в новое отверстие. Его он сделал более глубоким, но болтом дважды промахнулся, что, вообще-то, совсем на него не похоже.
Его беда в том, что он не совсем понимает, зачем он это делает. Почему бы просто не отпустить ее жить своей жалкой дикой жизнью так, как она считает нужным? И это тоже на него не похоже – испытывать неуверенность. Он ведь уверен в своем бизнесе, уверен в своей семье, друзьях и знакомых – это более подходящее слово, потому что на самом деле у него нет близких друзей, он никогда не хотел их иметь, никогда им не доверял. Он доверяет Белл и своим детям, вот и все. Другие люди ему не нужны.
Он обдумал, почему же он все-таки это делает, и не нашел иного ответа, кроме того, что он этого просто... хочет. Он знает, что это, вероятно, опасно, даже если забыть о том, что физически она – очень опасный зверь, и он знает, что, вероятно, нарушает дюжину или больше законов и подвергает всю семью опасности, но в качестве
Но видя в женщине эту дикость, распаляющую не только его похоть, но и разум, он сознает это – и действительно хочет обуздать ее нрав, приручить ее, хочет знать, возможно ли это в принципе. Видит Бог, себя он обуздал. И если он смог это сделать с самим собой, будучи подростком, то почему сейчас с ней не сможет? Раз у него хватило воли приручить себя, как приручают бешеную дикую лошадь, он может сделать то же самое и с ней.
Быть может, она – его сестра по духу. Это вполне возможно.
Быть может, он видит в ней то, что видит в себе – только в более чистом виде. Нечто более изящное в своем агрессивном воплощении. Ему нравится собственная агрессия. Она сделала его тем, кем он является сегодня.
Быть может, он делает это потому, что любит себя. Свое чистое «я». Себя без шелухи.
Это вполне возможно.
Он забивает болт до упора.
И вот они снова – сегодня, как и в любой другой день, – выходят из класса, искоса поглядывая на мальчиков, – все эти одурманенные гормонами счастья девочки-подростки, жующие жвачку, в узких джинсах, обтягивающих мягкие места, – и ей бы очень хотелось выглядеть так, как они, а у нее, по правде говоря, ушло целых четыре года аэробики, йоги, сжигания жира, диет, чтобы стать такой, как сейчас. И, признаться, выглядит она совсем неплохо. Но все же...
Вот они, все эти девочки. И Пегги Клик тут. Снова в своей выцветшей толстовке и спортивных штанах. Осанка ни к черту, как у некоторых девушек-первокурсниц, силящихся скрыть только что расцветшие груди, еще не понимая, какая это ценность, и что скрывать их не надо.
Внезапно Женевьеву озарило. Она слишком хорошо знала, как работает собственный мозг, чтобы заподозрить: тревожная догадка зрела уже довольно давно, а теперь оформилась окончательно.
– Могу я поговорить с тобой минутку, Пег?
– Я не хочу опоздать на следующий урок, мисс Ратон.
– Я напишу тебе записку. Присядь на секунду, будь добра.