На этой неделе атмосфера в лагере заметно изменилась. Прежде все веселились, радовались обретенной свободе и сытной еде, предавались играм и развлечениям. Ныне, несмотря на одержанную победу, угроза скорого столкновения с отправленной правительством армией становилась все реальнее, и потому повстанцы, оставив все прочие дела, усиленно занимались военной подготовкой. Днем я пошел в церковь Святого Михаила, рассчитывая поговорить с капитаном Кеттом, однако караульный сообщил, что он вряд ли вернется до вечера. Я передал ему письмо Тамазин, упомянув, что там содержатся важные сведения о появлении в Лондоне итальянских наемников. Вернувшись в свою хижину, я проспал несколько часов подряд, после чего вновь направился в штаб. Солнце уже клонилось к закату, самые длинные летние дни остались позади, и теперь каждый вечер сумерки сгущались чуть раньше. У дверей церкви люди, желающие поговорить с Кеттом, выстроились в некое подобие очереди. Я пристроился в самый конец и, когда настал мой черед, вошел внутрь.
Роберт Кетт выглядел озабоченным и усталым.
— Мастер Шардлейк! — воскликнул он, увидев меня. — Спасибо, что передали мне то письмо!
— Я понял, что вы должны его прочесть.
Он кивнул, по обыкновению сверля меня глазами.
— Завтра нам будет не до судов. Придется отложить их на пару дней. — Кетт развернул письмо Тамазин. — Судя по всему, против нас будет брошена армия, состоящая из иноземных наемников.
— Барак просит отправить это каким-нибудь надежным способом, — сказал я, вручая ему ответ. — Он очень переживает о своей семье и хочет сообщить жене, что жив и здоров.
— Сделаю все, что в моих силах, однако не могу обещать, что письмо дойдет до адресата, — вздохнул Кетт. — Да, кстати! — Он порылся в бумагах, лежавших на столе, и вручил мне какой-то документ. — Это пропуск, который дает вам право в любое время бывать в Норидже и посещать тюремный замок.
— Благодарю вас, капитан Кетт.
— Теперь вы сможете без помех навещать Джона Болейна и молодого Овертона.
— Думаю, сегодня многие жители лагеря устремились в город.
— Да. Завтра нориджский рынок тоже будет открыт. Мы по-прежнему выдаем людям деньги из казны, что хранится во дворце графа Суррея. Кстати, не нуждаетесь ли вы в деньгах, мастер Шардлейк?
— У меня осталось полсоверена, — пожал я плечами. — Пока мне хватит.
На обратном пути я размышлял о том, что у Кетта имеется не только свой суд, но и свое казначейство. Постепенно повстанческий лагерь превращался в государство в государстве. На память мне пришли слова Барака о незавидной участи, которая ожидает меня, если мятежники будут разбиты. Вне всякого сомнения, Джек был прав, но я принял решение и не собирался его менять. В конце концов, никому из живущих на земле не ведомо, какое будущее его ожидает, рассудил я, пытаясь отогнать тревоги прочь.
Бумажной работы теперь было намного меньше; на следующий день Бараку поручили составить опись пушек, захваченных в городе. Вместе с пушками в лагерь был привезен и изрядный запас ядер, и сейчас предстояло обеспечить каждое орудие ядрами соответствующего калибра. Члены бывшей гильдии каменщиков, которых в лагере собралось немало, занимались изготовлением новых боеприпасов. Барак должен был сосчитать, сколько часов они работали и какое жалованье причитается каждому, а также подробно записать, сколько ядер различного калибра ими произведено. Все описи, составленные Джеком, поступали в распоряжение капитана Майлса и его канониров, в большинстве своем отставных солдат.
Предоставленный самому себе, я решил отыскать Тоби Локвуда и попытаться воззвать к его совести. По словам Эдварда, Локвуд стал в лагере важной птицей, и действительно, бо́льшую часть дня он нынче провел на каких-то совещаниях в церкви Святого Михаила. Лишь вечером, добредя до хижины Тоби, я застал его там. Жилище его, надо сказать, ничем не отличалось от прочих дощатых конурок, тесных и душных. Когда я пришел, Локвуд умывался, черпая воду ковшом из кадки. Я невольно отметил про себя, какое у него крепкое мускулистое тело, мощная, поросшая черными волосами грудь. Дабы избежать вшей, волосы его и борода, как у большинства из нас, были коротко подстрижены, и из-за этого круглое лицо казалось особенно суровым. Увидев меня, он неприязненно прищурился:
— Мастер Шардлейк?
— Добрый вечер, Тоби. Мы можем поговорить?
Он вытерся рубашкой и надел ее.
— О чем нам с вами разговаривать?
— Я до сих пор не могу понять, чем мы так досадили вам, что вы решили отправить Николаса в тюрьму. Спору нет, вы с ним расходитесь во взглядах. Но это не повод для того, чтобы ломать парню жизнь. Я тоже смотрю на многое иначе, чем он.
— Именно поэтому вы с Бараком находитесь в лагере, а Овертон — в тюрьме, — отчеканил Тоби.
— Никогда не поверю, что дело тут только в политических убеждениях. Похоже, вы сразу его невзлюбили.
— Да, я ненавижу вашего Николаса и таких, как он.
