Нетешин — населённый пункт, недавно получивший статус города, хоть и имел к тому времени двадцать тысяч жителей, слухи свои распространял так же быстро, как и любое небольшое село. Толпа на бетонированной площади автопарка собралась довольно быстро и была вполне приличной по своим размерам. Правда, большую часть её составляли матери, тёщи, жёны и дети водителей. Шоферы собрались не все. Был выходной день, и некоторые поехали в деревни, чтобы навестить родственников, а другие, узнав о причине срочных сборов, понадёжнее заперли двери своих квартир и приглушили звук телевизоров. Люди собирались в мелкие группы, из некоторых раздавался плач и женские причитания. Над толпою, из мощных динамиков громкоговорящей связи неслись сплошные маты. Как выяснилось, дежурный механик на пульте перепутал кнопки и вместо радио включил микрофон. По этой причине мирная беседа шоферов, толкающихся в диспетчерской, понеслась в эфир. Когда ошибка была исправлена, динамики бодрым хором рявкнули:
Было девятое мая и страна отмечала День победы.
— Я не еду, а другие пусть как хотят! — неслось из толпы.
— Ведь надо же кому–то ехать! — убеждал другой, менее уверенный голос.
— Вот тебе надо, ты и поезжай!
— Пусть туда коммунисты едут! Кто у нас в бригаде коммунисты?
— Гордиенко самый активный!
— А где он сегодня? Наверное, под кроватью прячется, гад! Я ведь его сегодня утром видел! — выдал своего соседа Дьяченко.
По толпе шныряет Олэсько. Он проводит свою агитацию и делает это весьма успешно:
— Все договорились не ехать! Пусть они сами туда едут!
И хотя никто толком не знал, кто они эти самые «сами», все с ним соглашались.
— Если кто поддастся уговорам, пусть потом сам на себя и пеняет! — шепнул на ухо Логинову Олэсько. Тот спокойно сгрёб Олэсько за грудки и швырнул его в толпу.
— Иди отсюда, шакал вонючий! Зубы почисти, сволочь! Прёт тухлятиной из пасти, как из помойки!
Вокруг Камушева собрался клуб из человеческой массы. Многие лелеяли робкую надежду, что произошла какая–то досадная ошибка, что есть какой–то иной, пусть длинный, но безопасный выход из сложившейся ситуации. Но весь этот ворох человеческих судеб был единодушен в главном, — добровольно ехать навстречу смерти нельзя. И это, своё убежище, толпа была готова отстоять любыми средствами.
— Дело, товарищи, очень серьёзное! — гудит Камушев. — Если не упаковать в бетонную защиту реактор сегодня, то завтра он натворит очень много бед! Радиация там уже маленькая, реактор почти затух! Дело осталось только за бетоном! Раз поручили это дело нам, значит, на нас только и надеются!
Голос его спокоен, может, поэтому выкриков из толпы мало. Динамики продолжают орать патриотические песни.
— Ага, радиации там нету! — петушится Олэсько. — В Хиросиме до сих пор япошки, как мухи дохнут, а уже больше сорока лет после атомного взрыва прошло!
— Но ведь в Чернобыле не бомба взорвалась!
— А там похлеще, чем любая бомба! Там, говорят, одного урана тыщи пудов вокруг разбросало! Не пойдём мы туда, это вам не война!
Одобрительный гул толпы поддерживает Олэсько.
— Это и есть война! — вступил в перепалку Безродный, — Это есть самая настоящая и самая справедливая война! Это война не генералов, полководцев и политиканов, а это народная война! Это война не во славу царей, а ради жизни на планете, не ради ржавых медалей, а ради детей наших, то есть будущего нашего! Не мы с вами начали эту войну, но в ней мы должны отвоевать своё право на жизнь!
Толпа загудела. Безродный выдержал паузу и добавил:
— А коли мы не пойдём на ту войну, то может, и поживём ещё немного, а вот дети наши умрут на наших с вами глазах! А вот это уже несправедливо! Да и внуков нам уже не придётся нянчить, если струсим сегодня! Так что, Виктор, поедем? — впился он взглядом в Богатыря. — Или перевелись уже богатыри на нашей святой земле?
— А я, что? Я как все! — мнётся тот. Он явно не знает, куда бы спрятать своё, ставшее вдруг неуклюжим тело.
— Куда он поедет? — выступила в защиту мужа его голосистая жена, — Мать парализованная лежит, ребёнок болеет! Для пущей убедительности она незаметно ущипнула за попку, сидящего на её руках малыша. Тот заголосил громче своей матери. Богатырь, воспользовавшись моментом, бочком протиснулся в толпу.
— А ты, Косодрыга, поедешь? — вновь подключился к агитации Камушев. — Если поедешь, пересажу тебя на новый автомобиль, а если нет, то уволю тебя, к чёртовой матери! По статье уволю, за пьянку! Ну, говори, что ты надумал?
— Я уж лучше за пьянку к чёртовой матери! — прошептал Косодрыга.
— А ты, Мельник, покажи пример, ты ведь коммунист!
— Заберите себе мой партбилет! Он и раньше мне был не нужен, а сегодня тем более!
— И по статье за пьянку под увольнение пойдёшь?
— И по статье пойду! — соглашается Мельник.
