— Запишите меня! — вдруг вышел в нейтральную полосу, разделяющую два враждующих лагеря, Логинов. Этот выпад стал неожиданным не только для толпы, но и для начальства. Все утихли в предчувствии подвоха и с удивлением уставились на новоявленного героя. На подобный шаг мог решиться кто–нибудь другой, но только не Логинов. Был он малоразговорчив, безропотен и какой–то незаметный. Года полтора назад попал он под горячую руку Камушева, тот и перевёл его слесарем в ремонтную зону. Срок наказания он отвалил ему тоже на полную катушку — целых три месяца. Для водителя такое наказание, что вода в бензобак. Другой бы заерепенился, начал бы правоту свою отстаивать, а этот повернулся да и ушёл молчком, чтобы грязь с чужих автомобилей своей спецовкой вытирать. Когда его срок наказания истёк, то перевели его приказом да так и оставили в ремзоне в качестве слесаря трудиться. Слесарей катастрофически не хватало, да и зарплата там намного ниже водительской.
— Что это вдруг тебя прорезало, Виктор Андреевич? Небось, и от баранки уже давно отвык? — поинтересовался Камушев, в ожидании какого–либо подвоха.
Логинов шагнул ближе к Камушеву и вполголоса пояснил:
— Сын шалопаем растёт! Совсем от рук отбился! Чтобы не вырос из него конченый подонок, — он обвёл тяжёлым взглядом толпу, — мне свой отцовский авторитет заработать надо, и высоко тот авторитет держать! Иначе совсем утеряю парня!
Динамики захрипели и захлебнулись на полуслове. Логинов посмотрел куда–то поверх голов, сплюнул себе под ноги, старательно растёр подошвою плевок, повернулся и пошёл к машинам под гипнозом сотен глаз, впившихся ему в спину.
— Восемьдесят восемь тридцать семь твоя! — крикнул ему вслед Камушев и сделал пометку в блокноте.
— А почему это вдруг ему мою машину отдали? — возмутился удравший из–под опёки своей верной супруги Дьяченко. — А я на чём работать буду? А? Это мою–то новую машину? — обратился к утихшей толпе Дьяченко. Но его возмущённые вопли остались без всякой поддержки. Всё внимание было приковано только к Логинову. От его поступка ещё никто не пришёл в себя. С одной стороны, шаг Логинова расценивался как явное предательство общих интересов, и сознание требовало возмездия. Но с другой стороны, противодействие вербовке тоже означало предательство. А это предательство было более крупным по своим масштабам и могло расцениваться как предательство интересов государства. И потому люди молчали. Дьяченко покрутил своей коротенькой шеей и, уязвлённый полным пренебрежением толпы к своей личности, вдруг неожиданно, даже для самого себя, выпалил:
— Тогда меня тоже запишите! Никому я свою машину не отдам! Вторым номером меня впишите! Дьяченко решительным шагом направился к своей машине, в кабине которой уже начал хозяйничать Логинов. Толпа ахнула и сотнями удивлённых глаз впилась в ещё одного самоубийцу. В наступившей тишине чётко прозвучали его удаляющиеся шаги.
Раздвинув плечами плотную толпу к Безродному пробрался Богатырь.
— Пиши меня, Василич!
— Никуда не пущу! — заголосила из толпы его жена. Люди расступились, освобождая ей дорогу. — Не пущу!
— Иди–ка ты лучше домой, да сумку в дорогу собери! — спокойно дал ей наставление супруг. — И перестань выть! — Последнюю фразу он произнёс таким твёрдым тоном, что вздрогнула не только его верная защитница, но и стоящие рядом. — Мы вместе со Шрейтером поедем! — вновь повернулся Богатырь к Безродному, — Его тоже впишите! Он скоро подойдёт!
По толпе пробежал ропот. В доселе неприступной крепости обнаружились первые потери, и менее решительные, которые обычно располагаются в задних рядах, дрогнули. По–воровски озираясь, они стали потихоньку разбегаться под защиту своих стен. Тут Олэсько почувствовал, что этот бой будет им проигран. С наметившимся поражением его ущемлённое самолюбие не смирилось, и он предпринял атаку с тыла.
— Ведь договаривались! Все договаривались, чтобы не ехать! — выкрикнул он в лицо Дьяченко. — Ты–то, что? Ты–то, что вперёд выскочил? У–у–у, козёл! — сделал он рукой пугающий жест.
— А ты! А ты!.. — заволновался оскорблённый другом Дьяченко. — Ты даже на козла не похож! Вот!! — выпалил он.
— Это я–то?.. Я?.. Я на козла не похож? — возмутился такому оскорблению Олэсько. Он выпятил вперёд свою грудь и начал медленно наступать на своего бывшего приятеля.
— Похож! Очень даже похож! — заступился за своего напарника Логинов. — Иди отсюда, иначе я из тебя сейчас верблюда сделаю! Будешь мне остаток жизни горбатым ходить и плеваться! — Он потряс в своей руке увесистый баллонный ключ, вид которого охладил бы пыл любого агрессора.
Пример четырёх парней оказался той самой трещиной, по которой раскололась на куски огромная льдина. Для многих сегодня его собственная совесть как бы вышла из тела и взглянула в зрачки своему хозяину. И далеко не каждый смог выдержать этот безмолвный взгляд. Следующих двадцать человек набрали легче.
Водители расписались за путевые листы, собрали тормозки в дальний рейс и съехались за городом. Музыки и громких речей не было.
