Из Петропавловска–Камчатского Юре нужно было, как–то добраться до порта Находка, где он имел намерение устроиться матросом в торговый флот. Попутных кораблей пока не было, и он ожидал оказии. Ночью в бухту вошла атомная подводная лодка. Кто–то из команды заболел. Ему срочно требовалась хирургическая операция, и потому лодка всплыла. Как Юра выяснил, судно, после выполнения боевой задачи, двигалось на свою базу в Большой Камень. Эта база расположена недалеко от Владивостока и потому рейс был почти попутный. Так как решение любой задачи всегда зависит от полноты налитого стакана, Юра вскоре оказался на борту субмарины. Через пару суток он мечтал окунуться в прогретые теплым солнцем воды Амурского залива. Лодка вышла в открытое море, и при очередном сеансе связи на неё поступил приказ — выйти к берегам Америки, залечь на дно и нести там боевую вахту. Возможно, что изменение курса были предпринято военным командованием, для того чтобы запутать разведку врага или же в том были совершенно иные причины, этого я не знаю. Лодка пролежала на дне почти полгода. Чтобы не сдохнуть там со скуки, Юра чистил гальюны, помогал корабельному коку на камбузе, и драил трапы. После всплытия он заметил, что морская романтика его покинула совершенно.
На этом можно поставить точку на морских приключениях Юрия Ниголя, но именно море оставило в его лексиконе неизгладимый след, — всех своих начальников, Юра, не утруждая свою память такими незначительными пустяками как имя и отчество, называл не иначе как «капитаны».
На берегу Юре вновь пригодилась профессия шофера. Немного поплутав, он устроился водителем вездехода в старательскую артель посёлка Полярный. Этот посёлок золотодобытчиков лежал в «Мертвой долине» у северного мыса Чукотки. Мёртвой эта долина называлась потому, что холодные ветра дующие со стороны Ледовитого океана не оставляли никаких шансов на выживание какой–либо растительности.
Прибыл он туда в конце января и привез с собой день. Полярная ночь окончилась, и над белым саваном горизонта вновь приподнялся красный огрызок холодного солнца. Посёлок, по чукотским масштабам, был вполне приличным. Он имел пять тысяч единиц населения, большую часть которого составляли огромные лохматые собаки. Вероятно, им очень понравилась Юрина шуба. Она была им куплена у какого–то чукчи за пару бутылок водки и была сшита из шкур полярного волка. И потому собаки всем своим дружным коллективом, с громким лаем, сопровождали эту шубу повсюду.
Старатели проживали в двух довольно уютных бараках, но основное жильё посёлка состояло из валков. Валки — это нечто среднее между шалашом и землянкой. Строятся они из подручных материалов, то есть из упаковочных ящиков, в которых поступают с материка продукты питания или оборудование. Часть поселка, предназначенную для жилья, и которая, в основе своей, состоит из трущоб, на Севере называют Шанхаем. В Полярном эта часть носила название «большой Шанхай».
Здесь стоит пояснить читателю, что же такое старательская артель, так как эта информация будет являться связующим звеном для дальнейшего повествования.
Когда–то вся добыча золота в России производилась свободными людьми. Но в тридцатые годы всякая анархия, царившая на приисках, была прекращена. На месте залежей златоносных песков были построены концентрационные лагеря. На Север потянулись этапы, состоящие из миллионов заключённых, обречённых на верную смерть. Тогда, то есть в тридцатые годы двадцатого века, сокрытая от всего мира за железным занавесом, Россия приоткрыла самую страшную, самую кровавую страницу в истории человечества. Рабочая лошадь на приисках стоила дорого, человеческая жизнь не стоила ничего. Но самой суровой пыткой для обречённых, было постоянное уничтожение всякого их достоинства. Те надсмотрщики, которые демонстрировали свои наклонности к садизму, имели огромные возможности для роста своей служебной карьеры, так как способность к насилию над подчинёнными, являлась и является до сих пор, одним из основных качеств советского руководителя.
В средине шестидесятых годов система политического геноцида рухнула, и вчерашние зэки получили желанную свободу. Но эта свобода оказалась настолько горька, что для многих пытки, производимые над ними лагерным начальством, вспоминались как милые шалости близких друзей. Это произошло потому, что всякий путь назад, в семьи, для большинства оказался отрезанным. Детей заключённых заставляли публично отказываться от своих родителей. И это мерзкое предательство преподносилось как проявление патриотизма. Жильё было конфисковано в пользу государства. Даже само право на проживание в европейской части СССР и крупных городах Сибири было отобрано.
