Впервые с того дня в конце сентября в Женеве в отеле «Дю Миди», когда все это началось, а может быть, и впервые в жизни, Авнер испытывал страх. Он не мог припомнить, чтобы испытывал что-то подобное прежде. Ни в армии, ни во время Шестидневной войны, ни во время тренировок, ни в бытность свою рядовым агентом, ни даже тогда, когда он и его группа приступили к своей миссии, — никогда, вплоть до середины апреля этого года. Само собой разумеется, ему приходилось находиться в состоянии величайшего напряжения, чего-то бояться. Случалось, что от неожиданности дух захватывало. Но то, что он испытывал сейчас, начиная с апреля, было совсем другим. Не просто короткий подскок уровня адреналина в крови, мимолетное ощущение — сердце забилось и толчки в горле… Ощущение, которое пропадает, как только исчезает вызвавшая его причина. Это новое чувство не оставляло его по временам несколько дней подряд независимо от того, чем он занимался. То была скрытая, унылая, изматывающая тоска. Она накатывала на него в ресторане, когда он ел свое жаркое из баранины, или в кино во время демонстрации фильма с участием Луи де Фюнеса, его любимого французского киноактера, все фильмы с участием, которого он пересмотрел. Иногда это была тупая боль, иногда — твердый ком в горле. Так физически он ощущал страх.
Вначале Авнер предположил, что причина такого самочувствия — простое несварение желудка. И лишь спустя некоторое время он осознал, что это — страх. Он испытывал стыди отвращение к самому себе. И даже испугался, что остальные — Карл, Стив, Ганс или Роберт — могут заметить, что с ним происходит. Это было бы для него самым неприятным. Он поймал себя на том, что для маскировки по самым различным поводам повторяет: «Друзья, я боюсь» или «Друзья, я беспокоюсь». Это был хорошо ему известный по армии прием утверждать свое мужество, непрерывно провозглашая противное. По-видимому, он все-таки перестарался… Однажды, когда они остались вдвоем, Карл сказал ему:
— Я понимаю тебя. Я и сам очень беспокоюсь.
Это было сказано таким тоном, что Авнер отбросил всякое притворство.
— Черт возьми! Ты тоже? Но почему?
Вместо ответа Карл только покачал головой. Больше они к этой теме не возвращались.
И вдруг Авнер понял. Он возвращался из Нью-Йорка после свидания с Шошаной, где они вместе провели неделю. В какой-то мере его открытие было связано с ней.
Свидание не было безоблачным. Шошана жила с начала апреля в квартире в Бруклине, которую нашел для нее Авнер. Она приехала сюда с их дочерью Геулой и собакой Чарли, когда Авнер еще был в Бейруте. В Нью-Йорке Шошана была бесконечно одинока. К тому же до этого она никогда не покидала Израиль, и жизнь вне дома была ей непривычна. Об Авнере она ничего не знала — ни где он, никогда сможет приехать. Когда он наконец появился, она стиснула его с такой силой, что ему стало больно. Если Авнеру и могло казаться, что Шошане не так уж важно его видеть, то одно это должно было убедить его в обратном.
Первые два дня они провели в постели. На третий день утром Авнер проснулся с ощущением, что за ним наблюдают. Он открыл глаза и увидел, что Шошана сидит рядом и смотрит на него.
— Ты что? — спросил Авнер сонным голосом.
— Я не знаю, — ответила она озабоченно. — Я что-то не пойму… Волосы у тебя не поседели и вообще ничего такого как будто нет, но… я не знаю, в чем дело, но ты выглядишь постаревшим лет на десять.
Услышав эти слова, он почувствовал, как вновь его одолевает страх, почти пропавший за эти два дня. Он ничего не ответил, но, бреясь, стал внимательно изучать себя в зеркале. Шошана была права. За эти последние семь месяцев он состарился на много лет. Он выглядел тридцатипятилетним. А ведь ему было всего двадцать шесть.
— Да, — сказал он вслух, обращаясь к своему собственному отражению в зеркале (у него раньше не было привычки разговаривать с самим собой), — похоже на то, что психику легче обмануть, чем физиологию.
— О чем ты? — спросила Шошана из комнаты.
— Так, ничего.
В оставшиеся дни Авнер ездил с Шошаной по Нью-Йорку в машине, взятой напрокат. Он хотел хоть немного показать ей город, чтобы он перестал быть для нее таким чужим. До его приезда она выходила из дома только за покупками в магазин на углу.
В этот свой приезд Авнер познакомил Шошану кое с кем из своих нью-йоркских знакомых. У Шошаны никого в Нью-Йорке не было, а с новыми людьми она сходилась с трудом. Тем не менее она, как обычно, ни на что не жаловалась. И все-таки, наблюдая как-то за тем, как Шошана возится с ребенком, Авнер отчетливо ощутил, что она здесь очень одинока и беззащитна. Его охватило чувство вины и жалости.
— Я уеду ненадолго, — сказал он. — Я обещаю.
Шошана взглянула на него с улыбкой. И эта улыбка еще как-то острее задела его.
Но сделать он ничего не мог. «Хорошо, что Геула доставляет ей, по-видимому, много радости», — подумал он. По мнение Авнера, девочка все еще была уродиной.
