— Что, если бы тебя ранило при взрыве? — спросил Авнер. — Что бы мы делали, по-твоему? Бросили тебя на произвол судьбы? Или в попытке что-нибудь узнать, сами попались бы? Твой поступок был безответственным. А зачем ты стрелял в русского?
— Потому что он начал вытаскивать оружие, — возмутился Ганс. — Что я, должен был ждать, пока он меня застрелит? А зачем, кстати, стрелял ты? Ты стрелял по той же причине.
— Я стрелял потому, что ты стрелял, — не очень уверенно ответил Авнер.
Перепалка между ними стала приобретать характер ребячьей ссоры.
— К тому же я, кажется, не попал в него.
Он действительно надеялся, что это так. Ему очень не хотелось связываться с КГБ или оказаться замешанным в сложные взаимоотношения с Эфраимом и остальными галицийцами по поводу убийства советского агента. И все же, что оставалось им делать, если русский собирался стрелять?
Но поведением Ганса Авнер был потрясен. Ганс — в очках, похожий на карандаш, спокойный и методичный Ганс, который, казалось, всегда был готов уступить свою очередь другому, этот Ганс поразил его. Ничего не было бы удивительного, если бы на месте Ганса был Стив или Роберт, или, наконец, он сам. Но Ганс? Схватить мешок с бомбами и броситься в отель? Ломиться в дверь номера Мухасси? Стрелять в русских? Вот тебе и карандаш.
Поведение людей действительно непредсказуемо. Каким бы безумным ни казался поступок Ганса, Авнер не был уверен, что при сложившихся обстоятельствах он не был единственно правильным. И Ганс понял это первым и принял решение. Если эти дурацкие игрушки, эти бомбы невозможно было ни взорвать, ни убрать, что оставалось еще делать? Разумеется — одно: забросить в комнату Мухасси еще одну такую бомбу, как бросают ручную гранату. И делать это надо было, пока Мухасси был в номере.
Задержка, неизбежная, если бы они стали по этому поводу совещаться, привела бы к тому, что они упустили бы и эту возможность.
— Хорошо, — сказал в конце концов Авнер. — Не будем больше все это обсуждать. Мы уже все на грани истерики. Во Франкфурте мы предоставим Карлу возможность разобраться во всем этом.
Все согласились с Авнером. Хотя руководителем был он, но Карл с самого начала стал для них чем-то вроде царя Соломона, раввина и учителя, на чью мудрость они все полагались. И это не только потому, что он был старше их и опытнее, но прежде всего в силу особенностей своего характера. В этой последней операции он к тому же не принимал участия, так что мог оставаться объективным и судить со всей беспристрастностью. Если им следовало поступить иначе, Карл им это скажет.
Они прожили еще неделю в Афинах, затем вылетели, один за другим во Франкфурт. Из газет они знали, что взрыв в отеле оценивается как своего рода фейерверк 4 июля в День Независимости. Пожар вспыхнул, но единственным пострадавшим был Мухасси. В некоторых сообщениях было упоминание о немецком туристе, который был легко ранен. О перестрелке с русскими в газетах не было ни слова[66].
Во Франкфурте они все рассказали Карлу. Он долго молчал, попыхивая трубкой. Хмурил брови, смотрел в потолок. Реакция Стива была совсем другой. Он очень удивился, что они недовольны и расстроены.
— В чем дело? — сказал Стив Авнеру. — С ним вы покончили. С этим… русским — тоже. Чем вы, собственно, так обескуражены?
— Оставь, Стив, — сказал наконец Карл. — Меня там не было. Я судить не могу. Самое главное — вы все целы и находитесь здесь. Так что давайте думать о будущем.
Действительно, надо было думать о будущем. Но Авнеру было не по себе. Он не отдавал себе ясного отчета в своем состоянии. До сих пор все сходило им с рук. За гибель одиннадцати спортсменов жизнью поплатились Звайтер, Хамшари, аль-Шир и аль-Кубаиси, а также Наджир, Насер и Адван в Бейруте. Погиб и Мухасси, связной КГБ.
Подводя итоги, можно было сказать, что это им досталось довольно легко. Слишком, пожалуй, легко. И в первый раз с начала операции по отмщению Авнер почувствовал, как сжалось у него сердце.
