Маша приглашала к себе домой реставратора. Еле уговорила придти. Она боялась лишний раз пошевелить картину. Тогда контуры лица еще слегка проступали на холсте. Но художник-реставратор не взялся за восстановление изображения. Это был пожилой, наверное, опытный мастер, худощавый, гладко выбритый, одетый подчеркнуто старомодно, с большим потертым кожаным портфелем. И звали его соответственно – Иван Савельевич Кожемяка. Он больше походил на бухгалтера из советских фильмов, чем на человека, связанного с изобразительным искусством. Серые глаза, длинный заостренный нос, тонкие поджатые губы. Иван Савельевич очень осторожно снял картину со стены и поставил на ребро на стол, вынул чистую сухую тряпочку и аккуратно смахнул пыль сначала с картины, потом с обратной стороны. Подстеленная Машей газета сразу стала грязной, пришлось её заменить. Затем, положив картину горизонтально, он принялся её разглядывать в лупу, даже, кажется, обнюхивать. Порылся в своем портфеле, достал пинцет и баночку, намотал ватку на острый кончик, макнул в баночку и в нижнем левом углу осторожно потер полотно. Посмотрел на результат, недовольно покрутил головой. Отодвинулся, прищурил один глаз, потом другой – и наотрез отказался реставрировать картину.
– Невозможно осветлить эту картину. Если льняное масло, основа красок, желтеет, его можно осторожно обработать скипидаром. Но только в реставрационной мастерской. Я не возьмусь даже снять лак, он какой-то экзотический у вас: не даммаровый и не пихтовый. Но это мало помогло бы. Ваша картина была написана на холсте по черной грунтовке. Со временем черная краска «съедает» белила, изображение тонет в черноте. Если бы вы догадались сфотографировать её раньше, лет двадцать назад, могли бы сейчас заказать копию. Вы мне сказали по телефону, «я помню, этот портрет был очень ярким», и мне подумалось, что лично вы его видели таким. Но я вас не так понял, очевидно, что это ваша бабушка его помнила в красках, а вы с её слов, ведь картине примерно сто лет.
Маша тогда не стала спорить и заплатила за консультацию, но ей хотелось услышать мнение Павла Николаевича.
У Шелеховых «дым стоял коромыслом»: вся семья собралась дома после летнего отдыха. Валентина наварила борща и достала Машины подарки. Она нарезала алтайский сыр и заварила чай, а внуки-подростки утащили в свою комнату пакет любимых новосибирский конфет. Вроде уже повзрослели, но сладкоежки!
После обеда Валентина унесла посуду, оставив Павла Николаевича с Машей, и она рассказала, что случилось с портретом.
– Я не знаю, что делать? Я поняла реставратора, что это просто химия. Но почему столько лет ничего с ним не происходило, и вдруг так быстро потемнел? У нас шли дожди, возможно, это от сырости? – Маша с надеждой смотрела на Павла.
– Нет, Машенька, не обольщайся напрасными надеждами. Портрет умер вместе с хозяйкой. Я, конечно, могу поискать тебе другого реставратора, но не поможет. Видел я ваш портрет. Тебе не казалось, что в нем есть что-то мистическое? Что глаза той женщины постоянно следуют за тобой?
– Не бывает мистики!
– Как знать! Как знать! Ты же сама веришь в мистику портрета. Согласись?
– Сама не знаю, во что верить. Бабушка в смартфоне надиктовала мне прощальное письмо. Свою последнюю ночь она собиралась провести с Генрихом! Портрет сделал её молодой! Она обменяла полгода жизни в старости на одни сутки молодости. В голове не укладывается. Генрих до сих пор с ума по ней сходит. Как ему сказать об этом?
– Не стоит. Зачем причинять ему лишнюю боль? Да он не поверит, зациклился на гипнозе.
– Но он же влюбился в неё! Она отомстила ему! Она ушла, а он с этим остался жить! Он ищет во мне её черты. Генрих меня сниматься пригласил в своей картине, потому что я в гриме напоминаю ему её! Я согласилась, но сейчас думаю, что поступила неправильно. Я подписала договор, но пыталась уговорить его, чтобы он отказался от меня и взял другую актрису. Он об этом слышать не хочет.
– А почему согласилась?
– Они переписали полностью сценарий. Пока меня устраивает, но они так быстро работают, что могут изменить что-то в угоду начальству или своему настроению. Мне бы не хотелось, чтобы они оскорбили память бабушки. И ещё, я нашла дневник бабушки, который она вела после встречи с Генрихом Гарфом. Я не показала его молодому Генриху. Не решилась. Настолько там обнажены все её чувства, что даже сейчас читать больно. Я плакала, когда читала. Бедная Марьяна! Что вы мне посоветуете? Дать Генриху почитать или нет?
– Сама решишь. Сердце твоё подскажет. Как вчера прошел твой первый съемочный день?
– Опозорилась. Не могла собраться. Разволновалась почему-то. Вечером ревела. Генриху пришлось меня отвлекать. До сих пор стыдно. Он меня утешал, как маленькую.
– Я думал, ты в гостинице остановилась.
– Генрих меня встречал в аэропорту, увез к себе. Слышать не хотел про гостиницу. Беспокоился, что съемки ночью закончатся. У него большая квартира. Он мне выделил отдельную комнату. Я ему не помешала. Ой, мне пора в аэропорт ехать!
Валентина вышла попрощаться с Машей.