Наступила та томительно-торжественная минута, когда на корабле все замерло или, по крайней мере, должно замереть, чтобы подчеркнуть важность происходящего, а происходило нечто необычное, хотя и повторяемое ежедневно: с поднятием флага корабль как бы заявлял о себе, что он находится в строю и может по первому зову вступить в бой, даже в том случае, когда он находится в доке, иначе говоря, на госпитальной койке. Такова сила этого бело-голубого полотнища, поднятого на гафеле, если корабль в походе, или на кормовом флагштоке, когда он стоит на якорях или возле стенки. Казалось бы, ну что в нем, в этом свитке шерстяной материи? Но вот поди ты — извлеченный из шкиперских закромов и освященный молчанием собранных в строй десятков и сотен людей, приобретает он значение символа и тотчас же теряет всякую материальную стоимость, обретая стоимость духовную. В этом случае он становится флагом, хоругвью, знаменем, под которым во славу Отчизны отдавали свою жизнь лучшие сыны.
А тем временем чуткие корабельные хронометры показали минута в минуту восемь утренних часов, и тотчас же метнулся подбитой птицей и упал вниз флаг «исполнительный». Повинуясь этому молчаливому приказу, вахтенный офицер, откинув немного голову назад и еще сильнее подпирая висок кончиками пальцев, зычно поднял свой глас:
— Флаг и гюйс поднять!
Тотчас заиграл горнист, возле рубки вахтенного офицера начали бить склянки, и на флагштоке замерло бело-голубое полотнище.
— Вольно! Начать развод по работам.
Румянцев опустил занемевшую руку, мельком оглядел палубу, на которой довольно-таки беспорядочно валялись швартовые концы — боцман никак не думал, что командир сыграет большой сбор, — и, обратясь к Пологову, как бы между прочим заметил:
— Не тяни, голубчик. Сразу после развода садись в катер и дуй в Питер. И без Крутова не моги возвращаться.
— Да я, собственно, хотел тут… — начал было Пологов, но командир перебил его:
— Оставь за себя Студеницына, и мы с ним справимся за милую душу. «Профессору» полезно пострадать во благо службы.
— Есть, — сказал Пологов, и догадываясь, но в общем-то и не догадываясь, чем вызвана столь необычная щедрость командира, который обычно не очень-то любил, чтобы старпом покидал борт крейсера.
Пологов рассчитывал уйти в Ленинград после обеда, поэтому предполагал кое-какие работы проверить сам и заставить наконец боцмана закрасить ту проклятую царапину, которая, как бельмо в глазу, портила весь вид — в доке еще так-сяк, но работы-то уже кончались, и скоро, значит, предстояло выйти на рейд, на всеобщее осмотрение и, разумеется, осмеяние, — но командир не захотел считаться с планами своего старпома и круто изменил весь его дневной распорядок, который тот продумал еще с вечера, когда брился на сон. Брился Пологов дважды — утром и вечером — и во время бритья обмозговывал свои бесчисленные дела, которыми были загружены его дни. Предложение командира тотчас же уйти в Ленинград и обрадовало его (все-таки уже полгода не видел семью), и огорчило, потому что нарушался ритм его жизни, который он сам же и выработал и пленником которого он теперь поневоле стал. Впрочем, чего уж там было разводить турусы на колесах, как это говаривали старики. Бьют — беги, дают — бери, и Пологов козырнул еще раз, сказал: «Есть» и заспешил к себе, числясь с этой минуты уволенным на берег по семейным обстоятельствам.
Он быстро собрал портфель, переоделся, позвонил вахтенному офицеру, чтобы тот направил команду командирского катера на пирс, дождался, когда вахтенный офицер объявил его просьбу, выраженную в форме команды, по трансляции, подождал еще немного и, помахивая портфелем, поднялся к командиру.
— С вашего позволения… — сказал он.
— Чего уж там, с моего, — ответил Румянцев, разглядывая старпома, облачившегося в тужурку и новые брюки и по этой причине чувствующего себя несколько неловко и растерянно: тужурка жала под мышками, а брюки казались широковатыми. — Действуй, как договорились. — Румянцев улыбался и говорил так, словно бы не он отпускал Пологова, а Пологов оставлял его за себя, давая последние указания. — Но особенно-то не задерживайся. Дел, сам знаешь, невпроворот.
— Так я, с вашего позволения…
— Добро, — сухо отозвался Румянцев, как бы дав тем самым понять, что неофициальная, а вместе с тем и официальная часть прощания исчерпаны и Пологов волен сам поступать, как ему заблагорассудится, правда в тех рамках, какими ограничил свободу его действий тот же Румянцев.
Пологов молча пожал протянутую ему руку, машинально — по привычке — отметив про себя, что рука у Румянцева еще жилистая и твердая, молча же повернулся и вышел, неся, как ему подумалось, с достоинством свое грузное тело. Вестовой уже отправил его вещи на катер, и он, не заходя к себе, проследовал на палубу, где его поджидали помощник — просто помощник — командира с главным боцманом и еще трое боцманов с приставками «старший» и без оных; боцманы почтительно вытянулись, а помощник, молодой и щеголеватый капитан-лейтенант, небрежно сказал:
— Вот привел, в полном составе.
