Не желая портить в дорогу себе настроение, Пологов только нехотя заметил:
— Если к моему возвращению не наведете порядок на верхней палубе, то пеняйте на себя.
— Есть, — все так же небрежно сказал помощник, а главный боцман, выпятив грудь, только молча ел, как это говорилось в старом уставе, глазами начальство.
«Ешь не ешь, — подумал Пологов, — песенка-то твоя все равно спета, главным боцманом надо родиться, а ты, видимо, родился тюхой. Впрочем, быть тюхой порой и не так-то уж плохо. Мы пойдем на Север, а ты останешься на благословенной Балтике».
Пологов кивнул боцманам, прощаясь и одновременно тем самым говоря, что они могут его не провожать, взял помощника за рукав и вместе с ним сошел на стенку.
— Учти, — сказал он там помощнику, — командир еще прямо неудовольствия не выражает, но весь вид его говорит о том, что он уже для этого созрел.
Помощник склонил голову, как бы говоря тем самым, что он все понял и благодарит, а Пологов ему кивнул и только тогда ощутил, что на какое-то время служба его кончилась и он волен в себе, как всякий смертный, не ограничивавший свою жизнь присягой и уставом. На причале он тотчас же отыскал глазами свой катер, опять-таки машинально отметил, что старшина катера с мотористом и крючковыми были на месте и, следовательно, никакой заминки не предвиделось. Пологов мысленно поблагодарил командира за его щедрость и уже представлял, как он удобно расположится в салоне и, когда катер уйдет достаточно далеко от Кронштадта, приятно подремлет, а там, даст бог, и соснет. И тут он заметил, что возле поста СНИС — службы наблюдения и связи — собралось человек пять-шесть младших офицеров и мичманов, видимо, ожидающих оказии в Ленинград. Он мог и не брать их с собою, потому что командирский катер крейсера не рейдовый буксир и не посыльное судно, но закон гостеприимства, которым гордится любой корабль, будь он первого ранга или даже четвертого, предписывал совсем обратное, и не подчиниться этому негласному предписанию значило бы ославить не только себя, что как-то еще можно стерпеть, но и крейсер в целом.
Пойти на это Пологов не мог, и несмотря на то что ему после всех тех доковых сумасшедших дней хотелось отдохнуть и побыть одному, он подошел к офицерам с мичманами, быстро кивнул им, подбросив руку к фуражке, дождался, когда они скажут: «Здравия желаем, товарищ капитан второго ранга», и только после этого глухо спросил:
— В Ленинград?
— Так точно, — ответил за всех один из них.
— Прошу, — сказал Пологов, указав широким жестом в сторону своего катера, пропустил их вперед и шагнул вслед за ними на шаткую корму.
— Смирно! — привычно крикнул старшина катера, крючковые — один на носу и другой на корме, — прижав к плечу крючки, как ружья, вытянулись в струну. Глядя на них, подтянулись и офицеры с мичманами; и старпом, понимая, что старшина катера с крючковыми переусердствовали, отдав ему командирские почести, тем не менее не счел нужным сделать им замечание, — не велик грех! — сказал: «Вольно!» и прошел в салон. Тотчас же взревел мотор, катер содрогнулся всем своим длинным телом и медленно пошел на чистую воду. Пологов отдернул занавески, чтоб было светлее, снял фуражку, оглядел себя в зеркало, поправляя усы, и, найдя все в лучшем виде, присел к столу. Наступила та минута, когда можно было ни о чем не думать и ни о чем не заботиться; он и не стал думать, хотя подспудно и ощущал, что как бы он ни хотел, но заботы не покидали его, и он понял, что если до города просидит в одиночестве, то мыслями опять вернется к своим повседневным делам и никакого отдыха не получится. Он побарабанил пальцами по крышке стола: «так-так-так», подумал, что занимать одному салон, когда там люди стоят на ветру, это уже непростительная роскошь, но и пригласить к себе офицеров с мичманами не спешил. Он знал, что они довольны уже тем, что их взяли, и будут стоять не только на ветру, но даже и в том случае, если разверзнутся хляби небесные.
И вдруг он подумал, что среди офицеров и мичманов, которые сейчас курили там, на корме, и чему-то смеялись, один был ему хорошо знаком. Тогда на пирсе он не обратил на это внимания и никого не выделил — был занят своими мыслями и не хотел ничем перебивать их, — а теперь понял, что, не обращая внимания, он все-таки успел их всех заметить и даже запомнить, хотя и не мог сейчас с точностью сказать, к офицерам или к мичманам относился его знакомый.
«Ну-ну», — подумал он и, не зная, к чему отнести это «ну-ну», повторил вслух с неудовольствием:
— Ну-ну. — Рывком поднялся и, чтобы не мучить себя пустыми заботами, распахнул дверь и гостеприимно пригласил: — Прошу.
Офицеры с мичманами не заставили себя ждать, гурьбой ввалились в салон, тотчас же расселись на диваны и в кресла, и только тогда Пологов обратил внимание на старого мичмана с сухим лицом, обтянутым желтой кожей так, что на скулах и на лбу выпирали все кости, как бы обнажая череп.
— Михеич, — обрадованно сказал Пологов, наконец-то вспомнив и признав в мичмане одного из патриархов, — какими судьбами?
