— А ты тут-то что, нежился, что ли, зимой? — спросил Крутов, неожиданно испугавшись, что Михеич переиграет и испортит всю обедню, но Михеич знал свое дело туго и никаких обеден портить не собирался.
— Служба, она, конечно, везде есть служба, и если ты служишь, а не придуриваешься, то тебе везде жарко. А только предупредить надо. Так я говорю? — спросил Михеич у Пологова.
— Предупредить, конечно, надо, — сказал Пологов, поняв наконец, что пришел и его черед вступить в беседу, — только зачем же запугивать? Запугивать не надо.
— А чего с него возьмешь! — промолвил Крутов, с досадой махнув в сторону Михеича рукой. — Он у нас сроду малахольный был. — И, обратясь теперь прямо к Пологову, прибавил с оттенком некоего превосходства: — Теоретик! Ему бы все теоремы, а мы, слава богу, сызмальства с якорями да со швартовыми концами приучены обращаться. Нам не привыкать.
Теперь пришла очередь обижаться Михеичу, и он обиделся, кажется, не на шутку:
— Да ты, если изволишь знать, всю жизнь дальше этих самых швартовых и видеть-то ничего не хотел. Как был боцман, так и остался боцманом.
Крутов-старший, Михаил Михайлович, тоже весьма неласково сказал:
— К тебе ума занимать не хаживал. Своим обходился и, слава богу, век прожил и не охнул. — Он тотчас спохватился и подумал: «Насчет века-то, пожалуй, я малость перехватил. Этот Пологов-то еще черт знает что подумает». — И еще проживу столько же и не охну.
— Не хвались.
— Товарищи патриархи! — Пологов понял, что час его пробил, и поспешил на помощь старикам, которые сошлись взахват, как молодые петухи, и разойтись сами, снедаемые гордыней, уже не могли. — Ну к чему все это? Да вы оба — и ты, Михалыч, и ты, Михеич — краса и гордость флота, так сказать, кладезь премудрости, а ведете себя словно перезрелые первогодки. Оглянитесь вокруг, ведь что о вас подумать могут? — Пологов в некотором роде ликовал, потому что счел дело, ради которого пришел сюда, завершенным, и в ликовании своем был щедр на похвалы… — Вы же те Геркулесовы столбы, кои держат на себе весь флот.
Мичманы — Михеич с Михалычем — невольно поерзали на месте, оглянулись, но, слава богу, поблизости никого не было, и они, успокоясь, присмирели и посидели молча.
— А резолюция наша такая будет, — наконец сказал Крутов-старший, — делайте запрос. Мне собраться — только подпоясаться. Но моим ни гугу. А то у меня не дом теперь, а целая ассамблея. Они, видите ли, грамотные, академии кончали, — это он явно метил в адрес сына, Крутова-младшего, капитана первого ранга, — и, выходит, все знают, а я, стало быть, неграмотный, а значит, должен быть дурак дураком…
Пологов с Михеичем для приличия поулыбались, и Пологов, опять став старпомом, жестко сказал:
— С запросом и ответом у нас дело не станет. В нашем положении это обеспечат быстро. Так что милости прошу завтра с нами на катере в Кронштадт.
— Больно прыткий, — возразил Крутов. — Денька через три ждите.
— По рукам? — спросил Пологов.
— По рукам, — важно сказал Крутов, и они разошлись: Пологов поехал к себе домой, Михеич — к Крутовым, а сам Крутов пошел по делам службы, невесело размышляя о превратностях судьбы, которая захочет — так повернет, а захочет — как-то иначе, а человек все думает, что он ее сам вершит. Теперь ему стали понятны и письмо Пологова, которое тот ни с того ни с сего прислал, и субботний визит Румянцева. Он почувствовал себя стреноженным, и ему захотелось закричать: «Не хочу, не пойду!» — но тотчас же он испугался своего немого крика. Это предложение могло стать последним в его жизни, другого ждать не приходилось, и он, смиряя гордыню, решил пустить все на самотек: будь что будет.
А Михеич тем временем, зайдя в один и в другой магазин и накупив гору сладостей, тихо брел вдоль набережной, направляясь к Крутовым, и только теперь подумал, что предложение-то списаться на действующий крейсер главным боцманом поступило его дружку Михалычу, а не ему и, стало быть, его-то песенка уже спета.
