Тем временем они дошли до дебаркадера, окрашенного в зеленое, с белыми перилами и наличниками, с красной крышей, очень нарядного и веселого, справились в кассе, когда ждать пароход из Ленинграда, и выходило, что ждать его еще минут сорок, и Михеич повел Паленова в буфет. Патрульный офицер было преградил дорогу Паленову, но Михеич живо обернулся, дав понять, что Паленов с ним, а раз с ним, то ничего плохого не сделает, и они прошли к стойке. Михеич взял себе кружку пива, Паленову — бутылку лимонада, и они сели за свободный столик возле окна, из которого виделся Вольный остров, купол Исаакиевского собора, частокол заводских труб и вся Маркизова лужа, по которой должен был прийти пароход. Три, теперь уже с лишком, года назад этой же дорогой прибыл Паленов в Кронштадт, ушастый, в скрипучих ботинках, в необмятой, топорщащейся робе, и было их тогда, юнг-то, много, за сотню, и в числе той сотни — и Багдерин, и Симаков, и Жигалин; но Жигалин поет теперь в ансамбле, Симаков служит на Тихоокеанском флоте, а Багдерин списался на гражданку. Не понял Венька Багдерин смысла военной службы, хотел до всего докопаться и не докопался — не дано этого ему было. Ушел — и как в воду канул. А Симаков с Жигалиным до последнего времени еще писали, правда, письма раз от разу приходили все реже, как будто военная почта стала работать-медленнее.
Пароход выплыл неожиданно: сперва только означился невысокий столбик, восставший от воды, как дымок, потом этот столбик потемнел, плотнее осел на воду и скоро начал, растягиваясь, белеть, и тотчас вышел весь пароход, несерьезный и легкий по сравнению с кораблями, прикорнувшими на Большом Кронштадтском рейде. Он и швартовался тоже словно бы несерьезно: матрос подал одну пеньку — пеньковатый конец, — другую, пароход поерзал вдоль дебаркадера туда-сюда и замер.
Людей прибыло много, но еще больше собралось встречающих, и все сразу загалдели, заговорили, послышался смех, и одни уже торопливо целовались, вернее, чмокались, другие из-за этих целующе-гомонящих, встав на цыпочки, выглядывали своих. Встал и Паленов — и увидел Дашу. Она была в легком цветастом платье, оголившем ее высокую шею и руки, простоволосая, с большой сумкой на руке. Паленов, еще невидимый ею, стал быстро искать, что же изменилось в ее лице, но все, казалось, было прежним, только коса, может быть, стала чуть потемнее. Он закричал, помахивая над головой букетом, который передал ему Михеич, совсем забыв, что́ у него в руке:
— Даша!
Тогда и она увидела его. Заслонила свободной рукой глаза от солнца и, сойдя на дебаркадер, положила ему руку на плечо и смело поцеловала, шепнув:
— Не тушуйся, я тебя как братика.
— Почему же как брата?
— Ну хорошо, хорошо… Не место и не время об этом. — Она отдала ему сумку, взяла букет, чмокнула Михеича в жесткую щеку и опять повернулась к нему: — «Все те же мы: нам целый мир чужбина…» Ты загорел, осунулся, но тем не менее все такой же… — Она оглядела его и провела мягкой ладошкой по щеке. — И уже на шаг ближе к адмиралу.
Он понял, что она имела в виду его лычку на погоне — старший матрос, — и усмехнулся, горько и необидно.
— Если это так, то мне никогда не дойти до цели. Это шаг черепахи.
Они сошли на берег и выбрались из толпы. Михеич повел их тем же путем, но теперь он не казался Паленову задворками, идти тут было приятнее и свободнее, не надо было козырять встречным офицерам: их тут не было.
— И потом я не спешу стать адмиралом, — сказал он, уже смеясь.
— Почему же, альбатрос?
Так звала его только она, и потому, что она не забыла этого, у него приятно замерло и отошло куда-то в сторону сердце. Он не стал себя мучить вопросами, случайно ли это у нее вырвалось, каждого ли она звала так или приберегла только для него, — сказала, и ладно…
— Потому что адмиралом в мирное время раньше пятидесяти вряд ли станешь. А ведь это уже все.
— Что же все, альбатрос?
— Жизнь позади… Зачем же стремиться туда, откуда придется оглядываться назад.
— На тебя странно подействовал Север, — сказала Даша. — Ты стал резонерствовать.
— Осуждаешь?
— Нет, — сказала Даша, — не осуждаю. Резонерствуй, так даже интереснее. Значит, ты не согласен оглядываться назад?
«Да, — весело подумал Паленов, — это, кажется, ловушка», — и сказал, пряча усмешку:
— Смотря когда и смотря на что или на кого.
— Ого! — сказала Даша и, заслонясь букетом от солнца, посмотрела на него. — Тебе на самом деле Север пошел на пользу. Но почему же ты все-таки тогда не писал?
— Я не писал только потому… — Паленов словно бы запнулся и замолчал.
— Так почему же? — как будто бы легонечко подтолкнула его Даша.
— Да потому, — ему захотелось закричать: «Разве ты не видишь, что я здесь собственной персоной», — что письма могли сфальшивить. А я боялся фальши.
— И поэтому перевелся на Балтику?
— И поэтому списался на Балтику.
— Но ведь вы могли уйти, и ты не повидался бы со мной.
— Тогда бы я написал.
— Логика у тебя железная, но все равно дай я тебя…
