Паленов на самом деле не понимал всех этих тонкостей, обращал внимание только на одну из них: чай должен быть сладким, и чем он слаще, тем вкуснее, и самое большое наслаждение он испытывал, когда пил чай внакладку и с конфетой.
— Сластена ты, — сказал наконец дядя Миша. — С виду мужик, а по повадкам — девка.
— Хорошо, я не буду, — для порядка обиделся Паленов.
— На старших не обижаются, — начал наставлять его дядя Миша. — Старшие для того и существуют, чтобы младшим было возле кого уму-разуму набираться.
— И возле Медовикова?
— А что ж… Медовиков хоть и с изъянцем человек, да ведь где их теперь возьмешь без изъянов-то, а в остальном на него положиться можно. Свое артиллерийское дело он знает туго. Так ты и учись тому, что он туго знает.
— Да ведь я так и делаю.
— Я знаю — ты парень молоток, только вот сидим мы с тобой уже сколько времени, ходим вокруг да около, а к главному тоже никак не подойдем. Тоже чего-то хитрим; выходит, и мы с изъянцем, так за что же нам ругать Медовикова?
— А мы его не ругаем.
— Правильно делаем. Ругать сначала себя надо, а когда обругаешь себя со всех сторон, тогда уж и за людей можно приниматься. — Дядя Миша передохнул, отпил глоток и другой и хитренько так усмехнулся. — Вот ты, скажем, к примеру, по своей воле списался на Балтику или тебя невзначай прислали?
— По своей воле.
— Та-ак… А зачем?
— А затем, что хотел с Дашей повидаться.
Дядя Миша отставил стакан в сторону, положил руку на плечо Паленова и пристально поглядел ему в глаза.
— Спасибо, парень, за откровенность. Вот теперь я чувствую, что и разговор у нас с тобой состоится, и подружимся мы с тобой, хоть мы и не одногодки. Не в возрасте дело, а в том, кто как на жизнь смотрит.
— Вы считаете, что у меня есть свой взгляд на жизнь? — тихо спросил Паленов, которому и хотелось услышать ободряюще-утвердительное, вроде того, что конечно же, парень, есть, но который и боялся, что дядя Миша увильнет от прямого ответа; и он насторожился, но попытался сделать вид, что это его интересует в малой степени или совсем не интересует, и принялся рассматривать в иллюминатор тюремно-глухую стену дока.
Дядя Миша тоже посмотрел на ту же самую стену, как бы проследил за взглядом Паленова, и понял, что́ в эту минуту того занимало, поэтому и сказал без всяких обиняков и оговорок:
— Есть, парень, за то я к тебе и прикипел. Только неуправляемый ты порой бываешь, но это пройдет, и чем скорее, тем лучше для тебя же будет.
— Сейчас оправдываться, — тихо спросил Паленов, — или?..
Дядя Миша отставил стакан, положил на стол не спитый треугольничек сахару и с удивлением, даже с некоторой долей обиды поглядел на Паленова.
— А я, парень, никаких оправданий от тебя не жду. Это ты себе должен сказать, а мне ничего не надо говорить. Я для себя все давно сам сказал. Так что умей слушать и понимать.
Паленов отозвался не сразу, снова долго смотрел на серую стену дока, затмившую собой весь свет, который там, за бортом, тоже начал сереть, и дядя Миша машинально уставился туда же, так и сидели какое-то время молча, словно бы собирались с мыслями, и когда молчание стало тягостным, Паленов сказал:
— В войну мне с бабушкой пришлось побираться, у нас говорят — христарадничать. Занятие это унизительное и больно бьет по самолюбию, и тут спасает не то, что это необходимо — иначе помрешь с голоду, а то, с каким настроением люди подают. Люди ведь разные. В одном доме пихнут кусок, как собаке, да еще и облают: «Много вас тут таких ходит!» А ходило-то на самом деле много. В другом — откажут. Помните, дядя Миша, есть такое выражение: «Бог подаст». Просишь-то ведь его именем: «Подайте Христа ради». Если бы все такие были, легче было бы повеситься, чем снова идти с сумой по дворам. Но дело-то в том, что чаще всего вместе с подаянием говорились какие-нибудь ласковые слова, а другая старушка возьмет да просто и перекрестит, и никаких слов не надо было, потому что я тогда уже чувствовал, что не только не осуждала нас, вшивых и обносившихся беженцев, а словно вместе с нами скорбела. Понимаете, дядя Миша, к чему я это все говорю?
— Понимаю, парень. Все до последнего слова понимаю.
