На берег Паленов шел без особого воодушевления. Неделю назад еще волновался, ощущая во всем новизну и радость от предстоящих встреч, но новизна прошла, встречи состоялись, только той, ради которой он списался на Балтику, не было, и теперь, кажется, уже и быть не могло. Доковые работы закончились — все, что полагалось соскрести, соскребли, что надо было осмотреть, осмотрели, где пришла пора покрасить, покрасили, — и теперь, видимо, и крейсеру, как дяде Мише со своей супругой, настало время перед дальней дорогой прощаться.
Паленов не стал выходить в город, а прямо отправился вдоль берега. Миновав мастерские, шлюпочную базу школы Оружия, спрятавшуюся в маленьком заливчике, какие-то еще базы и строения, он вышел прямо к корабельному кладбищу, которое заметно поубавилось: вместо недавно целых кораблей темнели одни скелеты, и они были похожи на мертвую рыбу, выброшенную прибоем на отмель и оклеванную со всех сторон вороньем. Вид этот был печальный и простой, как на сельском погосте, куда уже не свозят покойников: кладбище не растет во все стороны, а оставшиеся могилы словно бы собираются к центру то ли на последний печальный митинг, то ли на последнюю, не менее печальную панихиду. Что-то привлекло внимание Паленова, он остановился, повертел головой из стороны в сторону, стараясь интуитивно направить свой взгляд туда, откуда подали ему тот незримый и неощутимый сигнал, и увидел шагах в десяти от себя крысу, которая смотрела на него, шевеля усами и поводя носом, и как только заметила, что и Паленов глядит на нее, пискнула, проворно подхватилась, вспрыгнула на швартовый конец и побежала, быстро перебирая лапками, на повалившийся на борт пароход с ободранной местами обшивкой. Паленов почувствовал омерзительный страх; схватив увесистый камень, метнул его, даже не надеясь на удачу, и попал прямо в крысу. Та снова пискнула, перевалилась на спину, пытаясь удержаться передними лапами и суча задними, и шлепнулась в воду. Паленов бросился к краю причала, думая, что крыса утонула, но та вынырнула и, отдуваясь и распуская от себя усы, как торпедный катер, поплыла в сторону от Паленова и скоро пропала за корпусом парохода.
«Фу черт, — подумал Паленов, — и надо ж случиться, что эта мразь попалась мне под ноги! Теперь на весь день настроение испорчено». Он пожалел, что пошел этими своеобразными задворками, не желая выходить на парадные улицы; и вместо того чтобы побыть одному и сократить путь, и один не побыл, и путь нисколько не сократил.
Михеич уже ждал его на палубе броненосца, с букетом цветов, принаряженный по случаю воскресного дня, как подумалось Паленову, и поэтому несколько неуклюжий.
— Где тебя черти-то носят! — закричал он, вытирая свободной рукой шею, вспотевшую под тугим воротником. — Ведь опоздать можем!
— Куда?
— На вокзал. Минут через сорок пароход придет из Питера.
— Ну и что?
— Как что? Дашу же надо встретить, а то обидится девка.
— Как Дашу? — Паленов словно бы и погрустнел сразу, и напугался, и опешил, и бог весть что там еще его ошеломило, но он почувствовал, что во рту у него стало сухо и голос словно бы пропал, даже ноги как будто одеревенели. Он только теперь по-настоящему ощутил, что день расстоялся жаркий, а солнце все еще подваливало и подваливало жару, как хорошая каменка. — Ах да, Дашу, — сказал он наконец-то, понимая, что все в общем-то выглядит бытово и реально.
Сойдя на берег, Михеич тоже не пошел в город, а повел Паленова теми же задворками, и Паленов все остерегался, что снова увидит крысу, испуганно таращился по сторонам, но скоро они миновали причал со старыми кораблями и вышли на луговинку, поросшую кое-где ромашками и колокольчиками. Цветов этих тут было мало, но и малостью своей они напомнили Паленову, что кроме моря есть еще и луг, и пашня, и лес; но и луг, и пашня, и лес стали теперь для него той сказочной страной, где он мог побывать только во сне, а сны перестали приходить еще на первом году службы.
Паленов шел чуть позади Михеича и, казалось, слушал, о чем тот говорит, даже улавливал обрывки слов, а сам тем временем думал о том, что ушел из его жизни луг, и поле ушло, и леса больше нет, и сны перестали наведываться, и все это было печально, но и слушал-то он, и думал прежде всего потому, что видел перед собой в те минуты Дашу, спешил к ней навстречу, страшась ее, и чем больше страшился, тем сильнее спешил. «А что, — подумал он, — назовет ли она меня, как тогда, альбатросом или все это ушло и забылось?»
