— Беженцами мы тогда были. Правда, мы не бежали, а едва ноги волокли, но так уж нас называли. Мы шли теми деревнями, по которым уже прошла война, дома почти все сгорели, люди жили в банях и в землянках, самим есть нечего, а тут еще шли целые вереницы. А дело зимнее, морозы стояли крепкие. Помню, однажды шли мы, шли, едва дошли до погорелой деревни, из сил выбились, а ночевать негде. Всю деревню прошли, все забито, пустили нас уже в крайней развалюхе. Только прикорнули, и вдруг шум-гам, какой-то дядька обвинил бабушку, что та у него брюкву стащила. Успокоили кое-как того дядьку, угомонился он, а нам не спится, все боялись, как бы он нас сонных не прибил. Утром, невыспавшиеся, голодные, дожидались, пока он уйдет, и пропустили весь обоз. Отправились мы в путь вдвоем с бабушкой. Морозило, мело крепко на открытых местах, а так все лес и лес, ели обступили дорогу, едва покачиваются. И не шумят вроде бы, а заупокойную поют. Жутко так. Идем, а куда идем — и сами не знаем. И вдруг вижу — бабушка садится в сугроб. «Все, — думаю, — тут нам и каюк». Поднял я ее кое-как, а она отталкивает меня. «Погоди, — говорит, — чуток, я вот только посижу, хорошо мне так, а потом и пойдем». Схватил я палку, которой подпирался, наперевес да как заору на весь лес: «Вставай, а то прибью до смерти!» Поднялась она, и опять пошли, а потом и мне захотелось сесть.
Паленов передохнул, словно бы оглянулся назад, в свое прошлое, и дядя Миша молчал, тоже будто бы попытался туда же заглянуть, молча и сидели — так до недавнего времени но деревням сумерничали, — потом дядя Миша снова стал лить чай по кружкам, а Паленов сказал:
— Замерзли б мы тогда насмерть, только слышим — к вечеру уже, солнце за ели покатилось — догоняет нас конный обоз из трех подвод. С передних саней соскакивает дядька, помню, веселый такой, с бородой, румяный, и кричит нам: «А ну, православные, садитесь в сани, а то погибнете ни за что ни про что!» А нам уже и не сесть, окоченели так, что руки и ноги перестали гнуться. Он нас, дядька-то тот, все смешком, покидал а сани, забросал сеном — и айда дальше. Довез до дому, баню истопил, нас, вшивых-то, в баню, а потом за стол в красный угол. И на постель чистую уложили, и все с хозяйкой-то смешком, смешком… Вы думаете, я помню, как их зовут?
— Имя человека забыл, а добро-то его в тебе осталось. Так и живи с ним. Добро-то на заказ ведь не делают. Оно передается от человека к человеку.
— Может, и ваша правда.
— Да не моя она, парень, а наша общая, а я о ней только говорю. — Дядя Миша неожиданно улыбнулся, и лицо его даже в сумерках, которые одни углы скрадывают, а другие выпячивают сильнее, словно бы потеряло жесткость. — Хорошо-то как посидели мы с тобой! Ты заглядывай почаще, не жди приглашения. Выпала свободная минута — и приходи. Я всегда тебе рад буду.
— Сами же учили меня еще в школе, что ошиваться возле начальства не матросское это занятие.
— Какое ж я тебе начальство? — удивился дядя Миша. — Мы теперь с тобой товарищи и сослуживцы. В одной школе подружились, на одном крейсере служить довелось.
— Как ни товарищи, — возразил Паленов, — только вы живете в отдельной каюте, а я в матросском кубрике.
— А я бы и рад теперь пожить в кубрике, да в помеху там стану.
Время было уже позднее, на вахту вызвали вторую смену и по трансляции объявили: «Команде чай пить», с берега начали возвращаться на корабль футболисты, волейболисты, городошники и прочие «спортсмены», и палуба над головой, как мостовая, наполнилась шарканьем и легким постукиванием подошв и каблуков. Паленов взялся за бескозырку и поднялся; поднялся за ним и дядя Миша, но отпустил не сразу, придержал за рукав:
— Знаю я, о чем ты снова хотел меня спросить. Ты только не отнекивайся, парень. Я все вижу. Так вот, скажу тебе так. Дарья у нас девка с норовом, все время брыкает, все чего-то не по ней.
— Ну, дядя Миша…
— А что дядя Миша?.. Мое дело предупредить, а ты уж сам решай что почем, товар по деньгам.
С тем они и расстались.
И подошла к концу вторая неделя. В команде ждали, что снова последуют увольнения и в Ленинград и в Кронштадт, но в Ленинград на этот раз уволили только офицеров, мичманов и главстаршин сверхсрочной службы, у которых там были семьи, всем же прочим было разрешено сойти на берег в Кронштадт. Паленов уже было хотел отказаться от увольнения, но Михеич, гостивший накануне у дяди Миши, предупредил, что ждет его, Паленова, стало быть, не позже четырнадцати часов.
— А дядя Миша?
— Мне, парень, в Питер надо. Вещи взять, какие не взял, со старухой проститься. Хоть и не на войну ухожу, а все дорога дальняя. Не попрощавшись нельзя пускаться в путь.
