— В том-то и дело, что беда. Может, у Сенечкина простое расстройство, а может, дизентерия. Мы обязаны провести профилактику со всей командой. А это опять-таки чепе.
— И что же ты предлагаешь?
— Я, собственно, ничего от себя не предлагаю, а вот инструкция на этот счет обязывает нас объявить карантин, запретить все отпуска на берег, никого у себя не принимать и вывесить желтый флаг. Команде стирать белье, мыться в бане — и полная дегазация всех помещений.
— Докраситься-то хоть дашь? — взмолился Румянцев.
— Сколько угодно, не вижу никаких противоречий.
Через полчаса Сенечкина в сопровождении фельдшера повезли в госпиталь.
Сразу же на стеньге был поднят карантинный флаг, а спустя еще полчаса лейтенант Веригин на разводе объявил своей башне, что временно исполняющим обязанности командира орудия распоряжением командира боевой части назначается старший матрос Паленов. Дело было обычное, Паленов уже прижился в башне и считался своим, не сачковал, с матросами ладил, со старшинами, и прежде всего с Медовиковым, был почтителен, но держался с достоинством, и это матросам нравилось. Мичман Медовиков было возразил Веригину, пытаясь доказать ему, что тот поспешил с назначением, но Веригин остался глух к его возражениям, помня о той своей минутной слабости, на которой тогда тонко сыграл Медовиков. Ох уж этот Медовиков, сколько раз он выручал Веригина и не меньшее число раз ставил его же в неловкое положение! Видимо, в отношениях с ним необходимо было держаться разумной дистанции, которую Веригин не сумел сразу найти, а когда и находил, то сплошь и рядом сам и нарушал, то отчуждая от себя Медовикова, когда надо было бы найти более доверительный тон, то обращаясь к нему запанибрата, хотя ни при каких обстоятельствах запанибрата жить, тем более служить, они не могли. И кто тут больше виноват — Веригин, переступивший эту невидимую границу, или Медовиков, все время игравший с этой границей, как с полосатым шлагбаумом, — поди знай! Разница между ними еще была в том, что Веригин, переступив свою границу, потом каялся, Медовиков же, поиграв своим шлагбаумом, только посмеивался.
Так ли, иначе ли, но Паленов был приставлен к новой должности, и Медовиков, когда строй распустили, первым поздравил его:
— Приветствую выдвиженцев.
Паленов понял, что тот иронизирует, но не нашелся, что ответить, и промолчал.
Часа через полтора после начала работ Паленова вызвали к рубке вахтенного офицера, возле которой он еще издали заметил старпома Пологова — и мысленно подтянулся, — а вместе со старпомом командира боевой части Студеницына, дежурного и вахтенного офицеров, дядю Мишу Крутова, еще каких-то матросов и старшин. Паленову не сказали, кто его вызывал, и он сразу пошел к старпому Пологову, и правильно сделал, потому что вызывал его дядя Миша с разрешения Студеницына именем старпома Пологова. Собственно, этот замысловатый путь был самым надежным, а следовательно, и кратким. Когда Паленов доложился, старпом Пологов спросил больше для порядка, чем из интереса:
— Вам приходилось вязать веники?
— Так точно.
— Добро. Пойдете на барказе вместе с капитаном третьего ранга Студеницыным и мичманом Крутовым на материк.
Следовало бы, наверное, сказать, что сегодня он впервые приступил к обязанностям командира орудия, и его бы поняли и оставили на борту, но он два года не был в лесу, не бегал босиком по земле, не слышал ее запаха и поэтому, только мгновение поколебавшись, торопливо сказал:
— Есть, идти на материк.
Крейсер стоял в самом углу рейда, почти на виду Рамбова, и когда наконец «добро» от командира было получено и команда сошла в барказ, капитан третьего ранга Студеницын принял на себя обязанности командира барказа и приказал править прямо на материк, туда, где голубел лес.
Было тихо, только изредка пробегали слабые ветерки, бросая сиреневую рябь на воду, и идти пришлось на моторе. Студеницын скучал, надвинув козырек на глаза, лениво поглядывал по сторонам, надеясь усмотреть приближение стоящего ветра, чтобы поставить паруса, но ветра все не было и не было, и он уже начал жалеть, что согласился пойти черт-те знает куда и черт-те зачем. Собственно, дядя Миша и соблазнил его парусом, но если нет ветра, то ставь хоть сто парусов, они будут полоскаться, как белье на веревке.
В эту пору ветры задували только к утру, а в день они стихали, словно ложились вместе с чайками на воду отдыхать; лишь ближе к вечеру они опять поднимались, чтобы убиться вместе с вечерней зарей. Но были на заливе такие щели и окна, в которые тянуло сквозняками и ближе к полудню, и сразу после полудня, на эти-то вот сквозняки и рассчитывал Студеницын; пройдя некоторое время по прямой, он велел все время перекладывать руль в надежде набрести на свою удачу.
