Он запер на ключ каюту, чтобы случайно не отошла дверь и не начала громыхать, если начнется качка, поднялся наверх и чуть было не заслонил ладонью глаза. Солнце уже склонилось к закату, но еще слепило, и лучи его были теплыми. Вода едва колыхалась, но волны катились столь округло, что казались убранными фольгой, и эта фольга отражала все солнце. Веригин прошел к башне, машинально погладил броню, она была теплой: нагрелась за день. «Видимо, и воздух в башне сперло, надо бы проветрить», — лениво подумал Веригин, отдраил броняшку — броневую дверь — и крикнул в ее черный зев:
— В башне! Проветрить помещения!
Он не стал ждать, когда отзовутся, будучи уверенным, что его услышат, а услышав, поступят именно так, как он велел, достал папиросу и пошел дальше, за волнолом, где стоял обрез с водой для окурков и где разрешалось курить на якорной стоянке. С другого борта к «фитилю» подошел Иконников, подал Веригину руку, как будто они не виделись вечность, простецки улыбнулся матросам, дескать, все ясно, товарищи хорошие, задавайте вопросы, за тем и пришел. Его тотчас же окружили матросы, как будто ждали, что он обязательно появится тут, и тотчас же спросили:
— Будет ли в субботу и воскресенье увольнение на берег?
— Будет, — даже не задумываясь, ответил Иконников, потому что матросы хотя и имели в виду и Кронштадт и Ленинград, но конкретно о них не говорили, они просто спросили: «Будет ли увольнение на берег?» — и ему не пришлось изворачиваться. Берег — понятие растяжимое: и Кронштадт, и Таллин, и Рига — все будет берег.
— А смотр по форме двадцать?
— Будет и смотр, — сказал Иконников и опять, как подумалось ему, не слукавил и не схитрил, потому что, поняв, о чем спрашивали матросы — а они опять-таки имели в виду Кронштадт, — Иконников сделал вид, что увидел только надводную часть этого своеобразного матросского айсберга, и ответил вполне резонно: смотр-то ведь можно было провести не только в Кронштадте, но и в Таллине, и в той же Риге.
— А на Севера́ пойдем?
На этот раз вопрос требовал определенного ответа, и Иконников опять-таки не стал ловчить:
— Пойдем, как только поступит приказ.
— А когда он поступит?
— Вот этого и я знать не могу. Боюсь, что и командир этого не знает, но готовиться к походу уже теперь надо. Дело это нешуточное, забытое, и нам предстоит его возобновить, чтобы открыть Балтийскому флоту дорогу в океан. Понимаете, что это такое — океан?
— Когда увидим, тогда быстро поймем.
— Я тоже так полагаю.
И тут ударили колокола громкого боя, и вахтенный офицер торжественно провозгласил:
— Корабль к бою и походу изготовить!
— Как же так? — удивились матросы. — А берег, а смотр?
— Все правильно. Будет и берег, будет и смотр. Только в другом месте, — посмеиваясь, сказал Иконников. — Мы балтийцы, а балтийцы никогда не унывали и не кланялись волнам.
— Ну, молоток, — с восхищением сказали матросы, имея в виду Иконникова. И Веригин мысленно за ними повторил: «Ну, молоток…»
Ночи еще были светлые, хотя заметно темного времени прибавилось, и зори уже не смыкались, вечерняя заря успевала прогореть и замориться, прежде чем вспыхивала утренняя, но тем не менее, когда баковые команды вызвали на палубу, все было хорошо видно и работалось легко. На швартовых концах и на шлюпках лежала такая крупная роса, словно все только что окатили водой.
Съемка была простой, потому что концы были заведены на бочки серьгой, то есть продеты в скобу и снова выведены на бортовой кнехт, поэтому, когда пошел шпиль и корабль чуть подался вперед, концы сами собой ослабли, матросы сбросили их с кнехтов, и они змейкой скользнули за борт. Осталось только выбрать слабину на борт, и Медовиков закричал:
— Ходу! Ходу!
Закричали и на левом борту во второй башне:
— Ходу! Ходу!
И концы в два счета были выбраны, намотаны на вьюшки, и вьюшки поставлены на стопора, словом, главная работа была закончена, и теперь оставалось дождаться, когда шпиль выберет со дна якорь-цепь, втянет якорь в клюз, после чего и якорь-цепь и шпиль надлежало взять на стопора. Палубу после этих работ обычно не скатывали, хотя якорь-цепь порядком натаскивала грязи, но какой смысл возиться с водой на ночь глядя, когда в море качнет в любом случае и волна смоет не только грязь, но и все прочее, что окажется незакрепленным.
Самогорнов с Веригиным разрешили матросам курить, и те торопливо затягивались, пряча огоньки в рукава, чтобы с мостика их не было видно. На самом носу возле клюза остался один дядя Миша Крутов; перегибаясь через леер, он глядел, как, дрожа и роняя комья грязи, медленно вздымалась со дна якорь-цепь.
— Якорь встал, — наконец сказал он, и телефонист тотчас позвонил на мостик, отрепетовав доклад.
— Якорь чист, — опять сказал дядя Миша, и телефонист опять позвонил на мостик. Включили ходовые огни, крейсер качнулся, и рейд с кораблями начал уходить в сторону и за корму.
